Читаем Ночные всадники полностью

Две главные улицы Кунавина – это Пирожниковская и Елизаветинская. Строение на них солидное, дом к дому, сплошной стеной. Бросается в глаза здание возле училища, в 24 окна по фасаду, с проездом. Это и есть особняк Щавинской. Близко к вокзалу, но место тихое – от клиентов нет отбоя.

К выставке в Кунавине устроили несколько приличных гостиниц. На Александровской улице их сразу пять: Стригулина, Вороновой, Седовой, Ермолаева и того же Ахапкина. Последний размахнулся и еще гостиницу приткнул в 3-й линии. Набережную Оки украсили номера Куракиной, Вяхирева и Перлова. На Песочной наследники Панкратова выстроили корпус на сто человек с хорошей кухней. Лыков зашел туда пообедать – лучше, чем на пароходах! Но с другой стороны: куда девать эти громады, когда выставка закончится? У Куракиной хоромы на 350 человек! А у Перлова вообще на 700…В обычное время Кунавину столько гостиниц не надо.

Походы сыщика были неудачными. Никто с ним не говорил, все отмалчивались. Щавинская напоила чаем, но про купца Голяшкина речь не поддержала. Агент Сверчков показал несколько притонов. Но там обыгрывали в карты воров и спаивали ротозеев с последующим раздеванием. Это неинтересно: мелочь наверх не выведет.

Облазил Алексей и ярмарку. Она вошла в полную силу. По улицам ходили огромные массы людей. Все продавали и покупали, а еще развлекались на любой вкус. Рекорды бил «Театр паризьен» Шарля Омона на Нижегородской улице. Знаменитый увеселитель привез 120 этуалей, настоящих парижанок, одна красивее другой. В кафе-концерте девки выкидывали такое, что купцы зверели… Француженки бойко торговались, и цены за свои услуги вполне понятно излагали по-русски. Когда Лыков впервые зашел туда, то поразился. У самой сцены, одетый в статское, замер пристав кадра городовых Думаревский. И лорнировал этуалей с видом знатока… Чиновникам полиции запрещалось посещать места публичных увеселений без особого каждый раз на то разрешения полицмейстера. Конечно, Яковлев такого разрешения приставу не давал. Думаревский был смущен. Сыщик похлопал его по плечу и успокоил:

– Не скажу, не скажу.

У того же Омона Лыков посмотрел последнюю новинку: движущуюся фотографию, или иначе синематограф Люмьера. В маленьком зале демонстрировали подряд короткие представления. Их было семь: «Прибытие поезда», «Конец смены на лионской фабрике», «Кормление младенца», «Игра в карты», «Парижская улица», «Семейный завтрак». Но особенно зрителям нравился «Политый поливальщик», где озорник-мальчишка окатывал дядьку из его же шланга…

По вечерам торговля на ярмарке прекращалась и начинался дикий разгул. Сигнал к нему давали духовые оркестры: в Главном доме, в Бразильском пассаже (пассаж Детских приютов), и в двух корпусах Речного училища. В саду «Народная забава» пели двусмысленные песни. В цирке Акима Никитина развлекала народ труппа сальтоморталистов «Эйжен», а реприз-клоун Том-Жак рассказывал похабные анекдоты. На Самокатах творилось черт-те что… Чистая публика шла в Большой театр на оперу или в Малый на драму. В полночь обе толпы – чистая и грязная – вываливались на улицу и смешивались. И грань между ними стиралась. Гулять так гулять! Полчища пьяных людей расходились по кабакам и шантанам, и там постепенно теряли человеческий облик… Из окон доносились разухабистые песни:

– Бей, бей посуду!

– Лей, лей, лей повсюду!

После закрытия ярмарочных заведений гуляки перебирались в Кунавино и зависали до утра. В два часа ночи плашкоутный мост разводили, и живущие на правом берегу уже не могли попасть к себе. Да и не хотели… Разгул принимал невообразимые формы. Менялись и песни, с народных на уголовные. Коротко остриженные мужики (беглые или дезертиры) требовали «Матаню»: