Читаем Ночные бульвары полностью

— Оставь у себя. А то будешь просить постоянно…

— Нет, пусть у тебя будут. Так на дольше хватит. Двадцать сигарет — не так уж много, когда они есть. У нас еще вся ночь впереди.

Они пошли вдоль Рю-Руаяль, затем наобум свернули на Фобур-Сент-Оноре.

— Не понимаю, почему ты берешь в расчет только ночь, — сказала Марианна после краткого молчания. — Можно подумать, день после нее у тебя полностью застрахован.

— Днем легче. Можно попросить у приятелей.

— Знаешь что, — осенило Марианну, — у меня идея. Если найду одну личность, то вопрос с гостиницей будет решен. Надо только пройтись до Елисейских Полей.

— Еще одна «панель»…

— Так точно. А тебя это, что, раздражает?

— Ни в малейшей степени, я тебе уже сказал. Я не в том положении, чтобы угождать предрассудкам.

— Человек с твоей широтой был бы чудесным «макро».[1]

— Почему бы и нет. Это — следующий шаг. После того, как был «жиголо».[2]

— Вот, значит, почему тебе так уличной женщиной меня выставить не терпелось. На одну доску с самим собой хотел поставить.

— Никем я тебя не хотел выставить. Просто подумал, что когда человек — в таком положении, как мы сейчас с тобой, то он ничего не рискует потерять, если будет искренен.

— Может быть. Но что он приобретет?

— Откуда я знаю… Просто выговорится, ему станет легче.

— Смотри-ка! Вот лекарство, какого еще ни разу не пробовала.

— Это видно и без твоих слов. Видно, что ты закрыта и тверда, как кокосовый орех.

— Верно, я такая. И не собираюсь себя менять. Но один-единственный разок… Да перед другом детства… Могла бы и исключение сделать, а?

— Твое дело.

— Хорошо играешь бесстрастность. Все голову ломал, как биографию из меня вытянуть, а теперь безучастного изображаешь.

— Потому что не верю тебе. Одной ложью больше, что толку?

— А чего ты так печешься о правде?

— Потому что она касается тебя. Потому что была бы правдой о Марианне. Потому что готов принять тебя любой, но именно такой, какая ты есть, а не такой, какой тебе взбредет в голову представить себя сейчас, чтобы преподнести мне другую роль назавтра и кто знает какую третью послезавтра…

— Завтра… послезавтра… Ты что, правда думаешь, что мы сможем пробыть вместе так долго?

— Я вообще об этом не думал.

— Страшно болят ноги, — простонала Марианна. — А то чуть было не поддалась на искушение рассказать тебе одну историю…

— Расскажи и забудешь, что болят ноги.

— Какая отеческая забота. Ты вообще-то о ногах моих печешься или о собственном любопытстве?

— Хорошо, молчи, если хочешь. Только перестань заедаться.

— Молчать… или заедаться. Ставишь меня перед очень трудным выбором. Молчать — разумнее. Но заедаться — забавнее. К тому же улица эта так и кишит воспоминаниями. Ты ее знаешь?

— Знаю ее название. Во всяком случае, одеждой я снабжаюсь не отсюда.

— А я снабжалась отсюда. И с «Елисейских Полей». И с «Матиньон». Уличная женщина вряд ли позволила бы себе такую роскошь. И уже одно это должно заставить тебя задуматься о своей логике.

— Принимаю к сведению.

— В первый раз это произошло совершенно случайно, — сказала Марианна, тронувшись дальше. — Я тогда еще работала статисткой. Просто в тот день работы не было и я слонялась по улицам — глазела на витрины. А когда остановилась перед «Дюрером», услышала за спиной голос:

— Вам это нравится, эти вещи?

Это был один «папаша», как тот, с кем ты меня видел в тот раз, только чуть постарше.

— За кого вы меня принимаете? — отпарировала я. — Просто смотрю, что нынче носят простолюдины.

Он взглянул мне на туалет, а туалет у меня был совсем не от Кристиана Диора, слегка усмехнулся и спросил:

— А вы… Что бы вы хотели носить?

— О, — сказала я, — такой вопрос требует обсуждения.

Через два часа мы вышли с «Ревийон» и поехали на папашином «бьюике». Перед этим ходили еще в два места, и я была еще очень глупа и слишком явно выказывала свою жадность, и если не испугала «папашу», то лишь потому, что бумажник у него был такого калибра, что трудно было нагнать на него страху. Не знаю, нужно ли добавлять, что я стала его содержанкой. Ты доволен?

— Дай мне сигарету, — только сказал Робер.

Марианна подала пачку.

— Так ты доволен или нет?

— Начало многообещающее…

Он зажег сигарету, глубоко вдохнул, после чего прилепил сигарету в уголок рта и вернул пачку.

— А потом?

— А потом то же самое. Быть статисткой — не бескрайнее наслаждение, можешь мне поверить. С самого утра идешь занимать очередь и ждешь, а когда начинают выбирать, то нет никакой гарантии, что выберут непременно тебя, потому что и другие на морду не хуже, да даже если и выберут, то только на два-три дня, а какая усталость, боже мой, и какое занудство, а в конце заплатят тебе по тарифу — как раз за съеденные бутерброды да изорванные чулки. Могла бы проституткой стать, верно, но это вызывало у меня отвращение — менять мужчин по пять раз в день без права выбора, — и я знала, что меня непременно заарканят: и придется тогда относить деньги грубияну какому-нибудь или банде, а самой на крохах пировать, так ведь?

— Сейчас ты говоришь.