Читаем Ночной убийца полностью

Буторин увидел Голубеву, когда она перебегала дорогу по направлению к госпиталю. Он остановил машину и вышел на тротуар. Что случилось, почему она здесь? Он не видел девушку в буфете уже несколько дней, но расспрашивать было некогда, да и стоило ли вообще? Но сейчас было время, и Виктор остановился. Он увидел, как по ступеням спускался мужчина в накинутой на плечи кожаной куртке, а левая рука в гипсе висела на перевязи. Так это же Горячев! Лиза подошла к молодому человеку и осторожно обняла его за шею, потом взяла под руку. Буторин не выдержал и подошел к ним:

– Федор, что это за спектакль? Вот не ожидал от тебя такого фортеля! – засмеялся Буторин и повернулся к девушке. – И ты здесь, Лиза? Ну-ка, рассказывайте, что это у вас за такое странное свидание?

– Да вот, Виктор Алексеевич, – поглаживая гипс, ответил Горячев. – Чуть-чуть не повезло. Словил пулю, но говорят, жить буду и даже счастливо.

Буторин посмотрел на улыбающегося молодого оперативника, на Лизу, которая смущенно, но так трепетно прижималась лицом к плечу Федора. Что тут можно еще сказать и чего тут непонятного? Кажется, у ребят все в полном порядке, а раны заживут, кости срастутся. Дело молодое. Они сели на лавку неподалеку от входа. Федор достал папиросу, спички, но прикурить у него не получилось, и тогда Лиза выхватила у него коробок, зажгла спичку и поднесла к папиросе. Буторин умилялся тому, как девушка смотрела на Федора. Ну, вот и прошли все глупости. Теперь все на своих местах. Горячев курил и рассказывал, как его угораздило попасть под пулю, когда брали банду, как врач сказал, что о службе пора забыть. А потом выяснилось, что в госпиталь из Ленинграда приехал один известный хирург, и он прооперировал руку и даже сказал, что Горячев сможет и дальше работать в уголовном розыске. Просто надо будет долго разрабатывать руку. Но тут, как говорится, все зависит уже от самого пациента.

– Мы будем, обязательно будем ее разрабатывать. Я помогу, – заверила Лиза. – Федя у меня такой герой!

– Мы ведь пожениться решили, Виктор Алексеевич, – сказал Горячев. – Прощай, моя безалаберная холостая жизнь!

– Да, решили, – призналась Лиза.

– Так, может, подбросить вас до дому, Федор? Я на машине. Ты все там же, в коммуналке в Успенском переулке живешь?

– Нет, Виктор Алексеевич. – Лиза буквально взвилась на лавке. – Мы решили так, что жить будем у меня. Может, это и неправильно, что не жена приходит к мужу, но в коммуналке раненому никак нельзя. А у меня квартира хорошая, светлая. Правда же, что в этом нет ничего предосудительного, что Федор переедет ко мне?

– Ребята! – Буторин воровато оглянулся по сторонам, а потом, нагнувшись к молодым людям, тоном заговорщика заявил: – Ребята, у вас будут всегда проблемы до тех пор, пока вы будете оглядываться на мнение других и думать, как это будет выглядеть со стороны – предосудительно или нет! Это ваша жизнь, и вам ее жить. Вы строите свою семью, так зачем вам мнение других людей? Живите спокойно и по жизни идите прямо и с высоко поднятой головой. Главное, жить по чести, поступать по чести и любить друг друга, а остальное мелочи быта.

Они ехали в машине на заднем сиденье. Горячев поглаживал больную руку, а Лиза взахлеб рассказывала о том, что она ушла из кремлевского буфета. Она носила горячие обеды Федору в госпиталь и решила, что должна сама научиться хорошо готовить. Ведь и в буфете она тоже продавала людям приготовленную не своими руками еду. А тут вот загорелось, и она дома стала пробовать, нашла даже в библиотеке кулинарную книгу 1916 года издания. И вот уже две недели пробует готовить сама.

– Правда же у меня хорошо получается? – спросила Лиза Горячева.

Тот помолчал, и у девушки сразу вспыхнуло лицо, она испугалась этой паузы.

– Что? Не нравится? Ты же говорил, что… неужели так плохо?

– Глупая, ты чудесно готовишь! – рассмеялся Горячев.

– Фу, а я думала, что ты скрываешь от меня. – Девушка махнула рукой и стала рассказывать, как собирается осенью поступать в кулинарное училище, и станет поваром, и будет самым лучшим поваром в Москве, и будет работать в каком-нибудь шикарном ресторане, и вся Москва будет говорить о ней. Буторин ехал, слушал и, улыбаясь, думал о том, что вот уже у людей и мысли мирные, и планы строят на послевоенное время. Да и сама война ушла уже далеко от столицы, скоро совсем закончится. А как долго будут ее вспоминать люди?

Нельзя забывать, решил Буторин. Мы столько потеряли жизней, мы столько пережили, что грех забывать. Забывать несправедливо и даже подло. Детей воспитывать надо на подвиге нашего народа, и мы будем их воспитывать. Нельзя забывать еще и потому, что в любой момент в любой точке Земли, а то и возле самых наших границ вновь поднимет голову нацизм, снова оживет коричневая гадина. И тогда придется опять нам брать в руки оружие и снова бить нацистов. И будем бить, и побьем, ведь иначе нельзя. Особенно тех, кто быстро забывает, за что были биты их предки, за какие преступления были биты.