Читаем Ночной убийца полностью

– Я хочу, чтобы мной заинтересовались некоторые люди из ваших кругов здесь, в Москве, – стал рассказывать Лазарев, разливая по эмалированным кружкам чай. – Я назову фамилии и намекну, что располагаю информацией определенного рода, за которой они охотятся.

– Что за информация? – хмуро осведомился Сосновский. – Это шпионаж?

– Вас это не касается, Пол, – резко оборвал собеседника Лазарев. – Вы должны только сделать то, что я прошу, остальное – мое дело и дело тех людей. Вас даже обвинить не в чем, если об этом узнает НКВД!

– Хм, – криво усмехнулся Сосновский; он обхватил двумя ладонями горячую кружку с чаем, покрутил ее, а потом поднес к губам. – Ох, блаженство! В конце концов, мне и в самом деле наплевать, что у вас там будут за дела! Хорошо, мы можем договориться. С кем я должен поговорить относительно вас?

– Три человека: американский журналист Нил Уэлч, его переводчица Ольга Садовская и третий человек – тоже американский журналист Келли Стюарт.

«А вот это уже интересно, – подумал Сосновский. – Парень хочет продать какую-то информацию. И именно ту, что обсуждается здесь на конференции. Наверняка этот Лазарев имеет доступ к информации о позиции советского правительства и может ее передать на Запад. Американцам? Но Уэлч и Садовская прибыли с Востока. Есть подозрение, что они работают на японскую разведку. Значит, есть шанс, что Лазарев хочет продать информацию о намерениях Советского Союза в отношении Японии? Почему именно эти трое попали в поле зрения Лазарева? Он получил информацию о них из НКВД? Вряд ли! Скорее всего, эти трое активно искали источник информации в среде наших дипломатических работников, и Лазарев узнал об этом. И не знает, как подать себя, не знает, кто бы мог составить ему протекцию так, чтобы представители японской разведки ему поверили. А вот насчет Уэлча и Садовской он не уверен. Кто из них японский агент, а кого используют «втемную», он не знает. И мы не знаем. Но ее намеки насчет «крысиных троп» для нацистских преступников и проекта ОДЕССА говорят о том, что она меня прошлым вечером прощупывала на этот счет. Кажется, мозаика складывается».

– Найдите мой паспорт, потом будем торговаться, – мрачно заявил Сосновский.

– Нет, Пол, торговаться мы будем сейчас, а то мне нет смысла искать паспорт. Могу и бросить это занятие.

– Хорошо, обещаю помочь… – промямлил Михаил и, снова отхлебнув крепкого чая, блаженно прикрыл глаза.

Буторин сидел в кабинете у лейтенанта Горячева, вольготно расположившись на диване у стены, и пересматривал фотографии, которыми располагал МУР. На обороте каждой фотографии коротко изложены основные данные: фамилия, имя и отчество, год и место рождения, кличка, судимости.

– Смотрите, смотрите, товарищ майор, – лейтенант тыкал пальцем в фотографию, – вот эта личность примечательная. Колчин, кличка Моряк. Он ноги лишился во время последней отсидки. Под поезд попал. Досрочно освободили по причине инвалидности. Ходит на деревяшке, как Джон Сильвер.

– Поэтому и кличку такую получил? – усмехнулся Буторин.

– Нет, кличку он получил еще по малолетке. А моряком его отец был. Иногда брал сынишку в море, хотел династию продолжить. Погиб батя, а сын пошел в блатные. Так вот к чему я и говорю. Не подобраться к Моряку. Знаем, что при делах, но не ухватишь. Сам не ворует, но он умеет планировать преступления, рассчитывать время. И вот этого запомните, товарищ майор. Сатарашвили по кличке Большой Гиви. Жестокий убийца. Ищем по подозрению в нескольких преступлениях, связанных с разбоем. Где-то лег на дно и сигналов не подает. Запоминайте хорошенько. Я не знаю, с кем вам придется разговаривать, но только раскусят они вас в два счета. Они своих и наших нутром чуют.

– А я, Федор, и не буду выдавать себя за «ихних». И за ваших тоже не буду. Я сам по себе, сам себе голова и сам себе начальник и пахан. Вот такая моя позиция.

– Ну не знаю. Риск большой, хотя попробовать можно. Давайте схему с вами вспомним. Где наши люди будут вас ждать и как вас прикрывать, если ситуация обострится.

Буторин и сам понимал, что рискует сильно, но другого выхода у него не было. То, что погибший под колесами хлебовозки в тот вечер был уголовником, имел судимости, сомнений не вызывало. Наколок на его теле было не очень много, но все характерные – говорили о том, что он вор, что имел две судимости и отмотал два срока по пять лет каждый. Установить его личность не удавалось, но один из агентов Горячева намекнул, что этого человека должен бы знать один из коронованных воров, который «контролировал» в блатном мире этот район Москвы. Звали его Манул. Буторин должен был наверняка убедиться, что в слежке за Елизаветой Голубевой замешаны блатные, понять, зачем за ней следил уголовник. И получить уверенность, что здесь не замешаны агенты западных разведок. Для этого нужно идти в уголовную среду и выяснять. Манула в кабинет не вызовешь, по душам не поговоришь. Он, конечно, явится по повестке, но разговора не будет. Разговор сложится только на их территории и когда говорить придется на их языке. Не на «блатной музыке», а на языке силы.