Читаем Ночной приятель полностью

— Дорогой Исайя Алексеевич, хорошо сказки послушать. — Она, нащупав звериным чутьем верную интонацию, уже была на короткой ноге с хозяином. — Милый ты человек, как видно… простой, как я. У меня подруга была, Агаша… замуж выдали еще до революции, в соседнюю деревню, в Сухогорку. Насильно, она не хотела. Так вот: несчастливая была, ее свекровь невзлюбила: то не так, это не эдак… прямо поедом ела, не пришлась ко двору. Свекровь была вдова, три сына, хозяйство богатое, все на ней, командирша, слова поперек не скажи. Сразу невестку скрутила в бараний рог… двух лет не прошло, как извела Агашу, только впрок не пошло: сама повесилась. А сын — вдовец — когда хоронили, ей при всех сказал: на тебе, мол, грех, мать. И все хозяйство пошло под откос… сын этот запил, а другой утонул… совесть замучила, или что другое… бог весть, что там, не знаю: чужая душа — потемки. Может, Агаша ни при чем была, а просто семья такая — проклятая.

— От какой напасти избавила крестьян советская власть, — с иронией произнес товарищ Штосс.

— Точно, — согласилась Мотя. — А главное — комбеды разогнали. Хуже бандитов у нас в Баландине никогда не было.

Она вздохнула и отряхнула воду с размокших пальцев, а товарищ Штосс недовольно убрал глаза в щеки, потому что, несмотря на поощрение душевной простоты без утайки, он, видимо, хотел услышать от Моти что-то другое в адрес советских институций. Он качнул головой и ушел в комнаты, а Мотя продолжала работать как заведенная. Она отскоблила посуду, вымыла кухню, выдраила пол в прихожей и занялась пылью, которая махровым слоем покрывала все поверхности и одиночные предметы. Ее ловкие руки мелькали то тут, то там; казалось, новая прислуга была вездесуща. Ванюша несколько раз наткнулся на нее в непредсказуемых местах, фыркнул и отправился к себе. Спустилась темнота, и Ванюша, наблюдая, как вспыхивали зарницы за окном, ежился, когда в недрах квартиры раздавался скрежет — Мотя протирала стекло большого шкафа, — и их дремлющий дом казался ему кораблем, плывущим в ночь через опасные рифы, к неминучей беде и к абсолютной и пугающей неизвестности. Он знал, что в кабинете товарища Штосса, как в корабельной рубке, горит ровный свет: товарищ Штосс работает над речью, которую произнесет на торжественном мероприятии, посвященном захоронению Степана Горшкова и установке памятника, — и этот путеводный огонек от лампы горит в ночи, давая понять, что рулевой на посту и что капитан неустанно смотрит верный путь. Постепенно все угомонились и, кажется, уснули. Ванюша тоже собирался спать; едва он лег, ему показалось, что дверь еле слышно отворилась, и его накрыло уже привычное отчаяние, когда он увидел набившего жуткую оскомину ночного гостя.

Тот поставил на стол бутылку, заткнутую газетой, и устало опустился на стул. Несмотря на потемки, Ванюше показалось, что воспаленные глаза полны страдания. К ненависти, которая охватила Ванюшу, как ни странно, примешалась тоскливая жалость, которую он испытывал к себе и одновременно — к гостю, в котором наблюдал что-то отвратительно родное, подобное собственному зеркальному отражению.

— Выпьем… — предложил гость, спотыкаясь и едва не опрокидывая стул. — Где стаканы?

— Отравить меня, что ли, задумал? — забеспокоился Ванюша.

— Это спирт, — сказал гость. — Дрянь, забористый… но тебя такой отравой не взять — увы. Кустарное изготовление… говорят, кому-то недавно так в голову вступило, что он чуть девку одну… не задушил.

Он без спроса полез в шкаф, достал два стакана и разлил в них подозрительную жидкость с мутным отливом — неотличимую от керосина на первый взгляд.

— Мне нужна передышка, — проговорил он. — Я близко к цели: вот-вот. Мой конкурент сошел с дистанции. Не утерпел… — Он хохотнул. — Полез за пряниками раньше срока и слег в больницу. Они горячие, пряники-то… ну, пей!

Ванюша, точно приговоренный к смерти, сгорбился на стуле напротив. Без ропота он придвинул стакан, зажав его в большой, как клешня, ручище. Ночной гость тряхнул отвратительными чужими волосами и резко чокнулся с Ванюшей, едва не разбив посудину, и обреченному Ванюше сивушные капли, окропившие его пальцы, показались раскаленными, точно горячий металл.

— Кажется, есть шанс, — проговорил ночной гость, и его кошачьи глаза засветились призрачным огнем. — Есть проходимцы — такие же подлецы, как ты, как вы все, — сделают, что надо… надо держать ухо востро, но, по сути, откровенные подлецы и воры — сейчас в России самые приличные люди. На них только надежда…

Он жадно, в несколько глотков, опустошил стакан без усилий, словно в нем была простая вода. Ванюша не отставал; ему хотелось скорее забыться; вкус самогона живо напомнил ему недавнее зелье, которое вызвало у него галлюцинации.