Читаем Ночной орёл полностью

Пока он был в Б., у него была еще пусть совсем ничтожная, но все же надежда на избавление —вдруг Кожин и его друзья найдут способ, как его вырвать из гестаповской тюрьмы. Теперь и эта слабая искра надежды угасла. Везут, надо полагать, куда-нибудь очень далеко, где даже за стенами тюрьмы у него не будет друзей, которые знали бы о нем и сочувствовали бы его тяжким страданиям. Ведь для узника даже это важно! А там он будет один среди врагов, и если придется погибнуть, то и могила его останется безвестной.

Сидя на холодной железной скамье транспортного самолета, со скованными руками, окруженный гестаповскими охранниками, доктор мысленно пересматривал все подробности своей необыкновенной истории, начавшейся встречей с советским десантником в к-овском лесу и завершившейся гестаповской тюрьмой и этим неожиданным путешествием в неведомое.

Самолет басовито ревел, ныряя в воздушные ямы, встряхивался и снова набирал высоту с протяжным нарастающим воем. Бледные охранники морщились и с ненавистью косились на Коринту, который, казалось, и не замечал этой неприятной болтанки.

Пленнику было не до этого. Он думал о своем. Совершил ли он в чем-нибудь ошибку?

Не жалеет ли он, что под самый конец войны изменил своему принципу полного невмешательства в политику и погрузился неожиданно в самую гущу грозных событий?

Нет, он ни о чем не жалеет. Пусть его ждут пытки и даже смерть. Ему не в чем упрекнуть себя. Как врач и как человек он не мог поступить иначе. А если бы смог, то навсегда потерял бы к себе уважение. Но он сохранил свою честь, он не оставил человека в беде. А главное — он, простой провинциальный врач, сумел подняться до прозорливости гениального ученого и в результате приоткрыл завесу тайны над удивительнейшей из человеческих способностей. Он проложил путь к великому научному открытию, он доказал, что человек способен летать, видел сам человека в полете. Этого у него никто не отнимет. Кожин жив, Кожин на свободе, Кожин летает и сражается, Кожин дождется победы и тогда расскажет другим ученым, всем людям мира, как в убогой сторожке лесника доктор Коринта открыл ему глаза на его удивительную способность летать, научил его сознательно пользоваться этой чудесной способностью. Пусть могила Коринты останется безвестной, имя его не умрет.

Люди будут летать и всегда будут с благодарностью вспоминать того, кто указал им путь в воздушную стихию!

Через час самолет приземлился. Коринту вывели наружу и, не дав осмотреться, втолкнули в закрытую машину. Да он и не мог ничего увидеть, кроме обширного поля с сотнями военных самолетов, пасмурного неба да жухлой травы под ногами.

Машина шла быстро по гладкому асфальту и вскоре достигла города. Но что это за город?… Коринта чутко прислушивался к уличным шумам и вскоре по трамвайным звонкам, по особому гулу толпы, по запаху даже догадался, что это Прага. На сердце стало немного легче — все-таки среди своих!

Машина въехала во двор огромного мрачного здания в самом центре города. Коринту повели по бесконечным коридорам. Всюду была идеальная чистота, звуки шагов поглощались толстыми ковровыми дорожками. Навстречу то и дело попадались высокие полицейские и военные чины.

«Не тюрьма», — понял Коринта.

Его ввели в огромную приемную, где толпилось много народа. Велели сесть и ждать.

И Коринг, и сопровождавшие Коринту охранники вели себя здесь скромно, приниженно, разговаривали вполголоса.

— Снимите с него наручники! — прошипел Коринг охранникам и, сопровождаемый щеголеватым эсэсовским офицером, скрылся за высокой дверью, обитой кожей.

Коринта, с удовольствием разминая затекшие руки, спокойно думал: «Пытки, кажется, откладываются. Похоже, что опять будут призывать к сотрудничеству, обещать всяческие блага, а потом снова угрожать самыми ужасными карами. Ну что ж, у меня уже есть опыт, меня уже не застигнешь врасплох!..»

Оберштурмбанфюрер долго оставался за дверью. Наконец он появился, заметно побледневший от волнения и хрипло крикнул:

— Доктора Коринту! Быстро!

И вот Коринта увидел знакомое по газетам и кинохронике лицо одного из главных палачей чешского народа.

Сесть арестанту, конечно, не предложили. Да и сам оберштурмбанфюрер стоял навытяжку перед хозяином кабинета.

Высокий нацистский чин восседал за огромным письменным столом, на полированной поверхности которого не было ничего, кроме трех разноцветных телефонных аппаратов да бронзового бюста Гитлера. Лицо высокого чина казалось добродушным, серые глаза спокойно и насмешливо рассматривала худого, замызганного, обросшего седой щетиной арестанта. Трудно себе было представить, что этот чистоплотный, с мягкими чертами лица человек, работающий в таком просторном светлом кабинете, ежедневно подписывает сотни смертных приговоров и посылает в газовые камеры тысячи детей, женщин, стариков.

— Так это и есть ваш перспективный заключенный доктор Коринта?

И голос у него добрый, бархатный, без резких гортанных звуков.

— Так точно, господин бригаденфюрер!

Тщедушный Коринг старательно вытягивался, словно ему ничего так не хотелось, как показаться начальству высоким и мужественным.