Читаем Ночной извозчик полностью

— Все на свете падаль! — говаривал порой Доминик Юссон хриплым от постоянной выпивки голосом. — А на падаль всегда покупателей хватит!

Разумеется, Доминик Юссон готовил свои анатомические препараты не в квартале Института медицины. Его фабрика, а он действительно располагал настоящей маленькой фабрикой, находилась именно в Жавеле, в том самом домишке, на который все показывали пальцем, не зная, что он собой представляет, не зная, что за товар там изготовляют, и все же инстинктивно опасаясь его.

Там-то, в двух больших мастерских, Доминик Юссон разместил все необходимое для превращения разложившихся трупов в чистые, белые скелеты, подобные тем, что красовались на витрине его магазина. Трупы привозили ему в больших, наглухо закрытых фургонах, которые он впускал в сад, окруженный высокой оградой, а затем этот груз попадал в своеобразный чан, некое преддверие жилища смерти. Каждый месяц трупы вперемешку погружались в один из этих гигантских котлов. Котел затем плотно закрывали и в течение долгих двенадцати месяцев через него безостановочно бежала вода, уходившая оттуда в стоки, полные отбросов, загаженные человеческими останками.

Когда через год открывали один из этих чанов, он оказывался заполненным бесформенными обрывками плоти, еще не отделившимися полностью от липких, студенистых костей. Вот тут-то и начиналась настоящая, страшная и отвратительная работа Доминика Юссона и его помощников. Кости скребли, очищали от последних клочков мяса, а потом уносили в обширное поле, которым владел Доминик Юссон невдалеке от зеленых холмов Сен-Клу. Там их раскладывали на солнце и оставляли, пока они не высохнут и не побелеют. Когда же они вновь попадали на фабрику, оставалось только проделать в них отверстия с помощью крошечных буравчиков, соединить их позолоченными проволочными нитками, собрать по всем правилам и законам науки и составить нередко из костей различных трупов цельный скелет.

Странным превращениям подверглась душа Доминика Юссона на этой работе в постоянном, тесном общении со смертью, — он весь сроднился с нею, она его кормила, она поставляла ему товар.

Будучи безнадежным алкоголиком, он пил уже не от простой тяги к вину, а от ужасающей потребности все уничтожить в опьянении, и переходил от страшных приступов ярости к полнейшему упадку и отупению. То он орал не своим голосом, все переворачивая в мастерских, браня рабочих, швыряя им в лицо в припадке бессмысленной злобы первые попавшие ему под руку кости, разложенные на мраморных столах в этих просторных помещениях; то он замыкался в полном молчании, в равнодушии ко всему и ко всем.

Ведь он ни от кого не зависел. Торговля его не была запрещена законом, однако ему по ряду причин вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь проявлял к ней излишний интерес. Когда ему изредка приходилось беседовать с каким-нибудь официальным лицом, он обходился краткими изречениями в оправдание своей мрачной профессии: священные требования науки, прогресс медицины на благо страдающего человечества… Он утверждал, что к смерти относится с уважением. На все были готовые формулы, и его совсем не устраивало, чтобы кто-то вздумал их проверить на деле.

Зарабатывал он много и был богат, но вел самое убогое существование; по странной случайности, не столь уж редкой, этот человек, живший бок о бок со смертью, страшно боялся умереть. Прикрываясь абсолютным материализмом, осыпая разлагающиеся трупы самой грубой руганью, он в то же время вздрагивал иногда при мысли, что настанет день, когда и ему придется издать последний вздох и стать достоянием червей.

Но всего более Доминик Юссон страдал от того, что не было у него друга, не было на всем свете никого, кому бы он мог с откровенностью излить душу. Рабочие его боялись, посторонние же, как бы движимые неким предчувствием, держались от него подальше и даже животные, нюхом чувствуя шедший от него едва уловимый, пугающий запах смерти, издавали вой, едва завидев его, или в страхе убегали прочь.

— Пить! Еще пить! Пить всегда! Только одно и есть наслаждение для меня на свете — спиртное! Черт побери… я храню в спирте все, что отжило свой век, все виды плоти, все язвы, всю мерзость человеческого тела — неужто мне не будет дано пропитаться спиртом до такой степени, чтобы навечно сохранить жизнь! Гниль, падаль… меня презирают, да, люди меня презирают… а, пусть болтают, что хотят, мне-то какое дело? Ведь многие из тех, кто указывал на меня пальцем, будут когда-нибудь лежать вот тут, в моем складе, в моих чанах, и кости их пройдут через мои руки в обмен на несколько золотых монет — пусть сейчас они попрекают меня этим золотом, когда-нибудь я на них же его заработаю!..

Наступил вечер. Пробило полночь на соседней колокольне церкви Отэй, а Доминик Юссон, сидя перед бутылкой спиртного, продолжал, невзирая на поздний час, поглощать обычную для него порцию этой отравы.