Читаем Ночное солнце полностью

Сердце ее замирало и колотилось, она следила за каждым его движением. Ей казалось, что в эти минуты весь мир прислушивается к этой божественной тишине, только зенитчики Соколова, кажется, здорово рассердились, хотели заставить умолкнуть далекий самолетный гул.

Искендер сначала взглянул на кровать: он решил, что Гюльназ хотела раздеться.

- Гюльназ!

- Куда ты смотришь? Я здесь... Ну, как я тебе нравлюсь?

Искендер молчал.

- Почему ты так смотришь? Да буду я твоей жертвой... Ты разве не знаешь, что, когда жених входит к невесте, он должен поднять вуаль и произнести: "Да благословенно будет твое вхождение в мою жизнь"?

Тишина! Какая это была бесценная тишина!

Пушки на мгновение смолкли. И гул фашистских самолетов стих. Искендер нетвердым шагом приблизился к Гюльназ. Глаза его сверкали, но он будто был слеп.

- Гюльназ! - шепотом произнес он. - Что с тобой сегодня, цветик мой! Я не узнаю тебя... Нет, по-моему, я и раньше не знал тебя... - Он осторожно взял девушку за руку. - Где ты пряталась, что я не мог тебя разглядеть?

Внезапно он поднял Гюльназ на руки, как куклу, которую принес Данилов, и стал легко ее раскачивать плавными движениями рук. Вот они, качели любви!

- Скажи, где ты пряталась? Где? - С этими словами Искендер бережно положил девушку на мягкую пружинную кровать, огрубевшими пальцами стал перебирать ее волосы.

- Я, как звезда, пряталась на седьмом небе, чтобы только ты меня открыл...

- Нет, ты не холодная звезда, ты жаркий пламень.

- И этот огонь для тебя... Ты слышишь, для тебя... Пока ты есть, этот огонь будет гореть всегда...

Как радостно было ощущать себя в сильных руках Искендера. Эта сила с его поцелуями, его дыханием передавалась ей. Она, как непреодолимый горный поток, подхватила ее и понесла. Теперь Искендер был ее мужем. Законным мужем, отвечающим перед всеми законами, открытыми и продуманными людьми на протяжении веков. Где-то, возможно за пределами мира этих законов, все еще летал фашистский самолет. Но Гюльназ не хотела слышать его гула.

- Искендер, дорогой...

Он не шелохнулся.

- Подвинься немного, вот так.

Эти слова были очень и очень далеки от обычного, пошлого смысла. Потому что и сама Гюльназ, и ее Искендер были очень и очень далеки от подобных вещей. Иначе как бы они могли в эти суровые дни, оставаясь иногда в комнате, вести себя как брат и сестра? Но в эту ночь Гюльназ своим обнаженным телом, его несравненной величавостью будто открывала перед Искендером двери рая. В этот миг Искендер, наверно, не услышал бы даже гула самолета, жужжавшего как муха у него над головой. И Гюльназ, прижимаясь к его груди, будто мстила за эти мучительные дни. "Кто знает, может, скоро я умру. Может, умру завтра или послезавтра, - думала она. - Могла и сегодня, возвращаясь из госпиталя, угодить под обстрел. Ведь тогда бы на Искендера не обрушился бы огонь любви, который она годами хранила для него?"

... Они не знали - сколько прошло времени. По ту сторону волшебной двери рая, оказывается, не существовало таких понятий, как "время и пространство". Они существовали только здесь - в этом огромном городе, погруженном во мрак. Еще ни в одной точке мира не следили люди с такой точностью за движением дней, часов и минут, как здесь. Еще нигде земля не была так измерена, как здесь, - пядь за пядью, шаг за шагом. И Гюльназ, и Искендер знали цену дням, часам и минутам. Но в эту ночь судьба избавила их от этого мучительного чувства. На земле будто существовали только они двое. Жизнь на земле, время и пространство возникнут позже. Хоть уши оглохли от рева непрерывно грохочущих пушек во дворе, что творилось в округе - они ничего не слышали. Гюльназ не зажигала приготовленных свечей, потому что теперь в их комнате было светлее обычного. Гюльназ решила хоть на одну ночь снять с окон комнаты черные шторы. Сквозь пыльные стекла, сотрясаемые взрывами, в комнату просачивался желто-розовый свет. Видимо, где-то рядом загорелся один из домов или пылали зажигательные бомбы, разорвавшиеся на крыше какого-то здания. Дребезжали и бились оконные стекла на всех этажах домов. Только их дом стоял словно остров. Фашистам будто было ведомо обещание Соколова, и они не осмеливались оказаться на участке неба величиной с хырман над обиталищем невесты.

Но здесь пылал другой огонь, и пожар был иным, он скорее походил на благословенный жар солнца, снизошедшего на обитель молодоженов. Ночного солнца, рожденного в эту священную ночь. И потому их дом горел не снаружи, а изнутри.

17

Гюльназ с трудом разлепила ресницы. Ее ослепил яркий солнечный свет, бьющий в окно. Она невольно вздрогнула: "Где я? Который час? Почему на окне нет черной шторы?"