Читаем Ночи нет конца полностью

Слышал он меня или нет, не знаю, но он тотчас сдвинул маску на место, чтобы защитить лицо от стужи, и, ослабив натяжение веревки, привязанной к моему поясу, дал мне возможность идти дальше. Последние два с половиной часа мы с Ганзеном и Ролингсом шли головным по очереди. Двое ведомых отставали футов на тридцать – с таким расчетом, чтобы в случае необходимости подстраховать ведущего. Такая необходимость уже возникала. Скользя и скатываясь, старпом на четвереньках вскарабкался по иссеченной трещинами вздыбленной льдине и протянул руки вперед, но во мраке ничего не нащупал и в то же мгновение упал вниз, пролетев больше пяти футов. Рывок был для него столь же болезнен, как и для нас с Ролингсом, удержавших товарища. Прежде чем мы благополучно подняли его наверх, он с минуту или две провисел над только что образовавшейся полыньей. Ганзен был в полном смысле слова на волосок от гибели, ведь очутиться в воде даже на несколько секунд при ледяном ветре означает неминуемую смерть. В такую стужу одежда человека, извлеченного из полыньи, в считаные секунды превращается в ледяной панцирь, который невозможно ни снять, ни разрезать. В этом случае даже если сердце и выдержит почти мгновенный перепад температур в шестьдесят градусов, человек просто замерзнет.

Вот почему я с опаской шагнул вперед и потрогал лед щупом – куском веревки, опущенным в воду, который мгновенно затвердел на морозе и стал прочным, как стальной прут. Я шел вперед, спотыкаясь, а то и падая при внезапно наступавшем затишье. Тогда передвигаться приходилось на четвереньках. Внезапно я почувствовал, что ветер спал и в лицо мне не хлещет град острых льдинок. Несколько минут спустя своим посохом я нащупал что-то твердое. Это была вертикальная стена наслоившегося льда. Обрадовавшись укрытию, я поднял очки, достал фонарь и включил его, освещая дорогу ослепленным яркой вспышкой товарищам.

Они двигались вытянув перед собой руки, словно незрячие. Последние два с половиной часа мы и были незрячими: от защитных очков проку не было. Первым приблизился Ганзен. Очки, снежная маска, капюшон и вся верхняя одежда его были спереди покрыты толстым слоем сверкающего льда, потрескавшегося лишь на сгибах. При движении старпома за целых пять футов слышалось потрескивание. С головы, плеч и локтей свешивались как бы ледяные перья. Похожий на чудовище с какой-то планеты, где царит вечный холод, такой, к примеру, как Плутон, лейтенант явился бы находкой для любого постановщика фильмов ужасов. Очевидно, я и сам выглядел не лучше.

Защищенные стеной, мы прижались друг к другу. В каких-то четырех футах над нашими головами свистел ледяной вихрь, похожий на сверкающий сероватый поток. Сидевший слева от меня Ролингс поднял очки и, увидев на себе обледеневшую одежду, принялся колотить кулаком по груди. Протянув руку, я схватил его за запястье.

– Оставь это занятие, – посоветовал я.

– Оставить? – Голос Ролингса заглушала снегозащитная маска, однако я слышал, как стучат у него зубы. – Этот дурацкий панцирь весит тонну. Таскать такой груз я не привык, док.

– Если бы не этот дурацкий панцирь, ты давно окоченел бы насмерть: он защищает тебя от ветра и ледяного шторма. Посмотрим, что у тебя с лицом. И с руками.

Я осмотрел Ролингса и двух его спутников – нет ли у них следов обморожения. Ганзен осматривал меня. Нам по-прежнему сопутствовала удача. Мы посинели от холода и продрогли, но признаков обморожения не было заметно. Меховая одежда остальных выглядела не столь живописно, как моя, но мои спутники были одеты подобающим образом. Экипажи атомных лодок всегда получали самое лучшее снаряжение, и арктическая одежда не была исключением. Хотя спутники мои и не превратились в ледышки, они, судя по их лицам, находились в крайней степени изнеможения. Мериться силами с арктическим штормом – это все равно что идти против течения реки из патоки. Кроме того, что нам то и дело приходилось карабкаться, скользя и падая, по торосам и обходить непреодолимые нагромождения льдов, нас тянули вниз двадцатикилограммовые рюкзаки и бессчетные килограммы льда. В результате наше путешествие по покрытому предательскими трещинами льду, да еще во мраке и в стужу, превратилось в сущий кошмар.

– Дошли до ручки, что называется, – произнес Ганзен. Как и Ролингс, дышал он очень часто, мелкими глотками, будто ловя ртом воздух. – Больше нам не выдержать, док.

– Напрасно ты не посещаешь беседы доктора Бенсона, – проговорил я с укором. – Это тебе не субмарина, где можно кататься словно сыр в масле да валяться в постели.

– Да неужто? – Он уставился на меня. – А ты сам-то как себя чувствуешь?

– Устал малость, – ответил я. – Но не так чтоб уж очень. – Ничего себе, не так чтоб уж очень! Ноги у меня буквально отваливались, хотя признаться в этом мешало самолюбие. Правда, чувство это всегда кстати. Сняв рюкзак, я достал фляжку с медицинским спиртом. – Предлагаю сделать привал на четверть часа. Больше нельзя, иначе начнем превращаться в сосульки. Кроме того, капля горячительного отполирует кровяные тельца.