Читаем Ночь волка полностью

Поскольку уж я зашел достаточно далеко, позволю себе сделать вдобавок парадоксальное признание: даже мы, жители Мертвых земель, не понимаем по-настоящему нашу потребность убивать. О, у нас, конечно, есть для нее логическое обоснование, точно так же, как и у любого человека для его преобладающей страсти. Мы называем себя санитарами, мусорщиками, хирургами, удаляющими гангрену; мы иногда верим, что оказываем тому, кого убиваем, последнюю добрую услугу, и проливаем потом крокодиловы слезы; мы порой говорим себе, что наконец нашли и стерли с лица земли мужчину или женщину, которые виноваты во всем происшедшем; мы рассуждаем, по большей части сами с собой, об эстетике убийства; мы время от времени, да и то лишь самим себе, признаемся, что мы просто чокнутые.

Но по-настоящему нашу жажду убивать мы не понимаем, мы просто чувствуем ее

При вызывающем отвращение виде другого человеческого существа мы чувствуем, как она нарастает в нас, пока не превращается в непреодолимое влечение, которое толкает нас, как влекомую нитью марионетку, на сам акт убийства или его попытку

Именно такое чувство нарастало во мне сейчас, когда мы шли этим параллельным маршрутом смерти сквозь багровеющий туман, я, эта девушка и наша проблема. Эта девушка с голубыми глазами и залихватским шрамом Я говорил о проблеме двух побудительных мотивов О втором из них, сексуальном, культурные извращенцы (и, конечно, наш путешественник во времени) знают все На это они, я уверен, претендовали бы. Может так оно и есть. Но хотел бы я знать, понимают ли они, насколько острой для нас, обитателей Мертвых земель, может быть такая потребность, являющаяся единственным облегчением (кроме, может быть, спиртного и наркотиков, которые мы редко можем достать и еще реже осмеливаемся попробовать), единственным облегчением, хоть и очень недолгим, всепоглощающему чувству одиночества и тиранствующей жажде убивать.

Заключить в объятия, обладать, удовлетворить вожделение, пусть даже полюбить на короткое мгновение и на короткое мгновение укрыться в этой любви — это здорово, это такое утешение и облегчение, которое трудно переоценить.

Но это не длится долго. Можно вызвать это к жизни, поддерживать в себе несколько дней, даже месяцев (хотя порой тебя и на одну ночь не хватает), можно даже словечком перемолвиться друг с другом через некоторое время — но это никогда не длится долго. Железы в конце концов устают если не случается что-нибудь похуже.

Единственным окончательным решением проблемы остается убийство, долговременное облегчение приносит только оно. Но потом, после убийства, одиночество подступает с новыми силами, а через какое-то время встречаешь другое ненавистное человеческое существо.

Проблема двух побудительных мотивов была общей для нас обоих. Все время, пока я глядел на эту девушку, бредущую параллельно мне, пока я, понятное дело, присматривал за ней, я размышлял над тем, как чувствует эти две потребности Она. Может, ее внимание привлекают бугристые шрамы на моих щеках, полускрытые шейным платком — по мне, они отличались приятной симметричностью. Или она раздумывает над тем, как выглядят мои голова и лицо без черной фетровой зюйдвестки, низко надвинутой на глаза? А возможно, она думает главным образом над тем, чтобы воткнуть этот свой крюк мне в глотку под подбородком и свалить меня на землю?

Ответить я не мог. Ее лицо не выдавало никаких чувств, как, надеюсь, и мое.

По этой причине я задался вопросом, как отзываются два этих побуждения во мне, как их чувствую я, глядя на эту девушку с голубыми глазами и с залихватским шрамом, с высокомерно сжатыми губами, напрашивавшимися на хорошую зуботычину, и тонкой шеей? И я понимал, что не могу описать свои чувства даже самому себе. Я только ощущал, что обе эти потребности растут во мне бок о бок, как чудовищные близнецы, и так будет продолжаться, пока они не станут слишком большими для моего напряженного тела и пока одна из них не вынуждена будет вырваться из-под контроля

Не знаю, кто из нас первым стал замедлять шаги, настолько постепенно это происходило, но облачка пыли, которые поднимаются с почвы Мертвых земель при легчайшем прикосновении ноги, с каждым шагом становились все меньше и меньше, пока не исчезли вовсе, а мы не замерли на месте. Только тогда я заметил естественную причину остановки. Под прямым углом наш путь пересекало старое шоссе. Та его обочина, к которой мы подходили, обвалилась так, что тротуар, под которым даже выветрило неглубокую пещеру, на добрых три фута возвышался над уровнем нашей тропы, образуя невысокую стену. С того места, где я остановился, я практически мог к ней дотянуться и прикоснуться к бетону с шероховатыми боками и гладкой верхушкой