Читаем Ньювейв полностью

В. Л. В рок-лаборатории нам делать было нечего, хотя мы участвовали в «курчатниках», там тогда был активен Саша Скляр. Но это нам было не нужно, поэтому просто ушли в Росконцерт и потом началась история с Ованесом Мелик-Пашаевым. В марте нас пригласили в северо-осетинскую филармонию и мы согласились. Во время одной из съемок мы познакомились со Львом Лещенко, и тот пообещал с нами поработать. И вот тогда же в Лужниках стали делать огромные концерты, Ованес нас прямо из Осетии забрал и «Мистер Твистер» перешел на базу «Росконцерта». Ездили в рамках больших сборных программ, с той же Долиной, оркестром Анатолия Кролла. Но это были не просто сборники, вся программа была пронизана какой то идеей и драматургией, как это называлось театрализованное представление. Упор строился на сквозном каком – то действии, эстрада так уже не работает. Выстраивались маршруты, ехала программа… гостиницы, суточные – и все это начало рушится после выхода закона о кооперативах. В году 88-м, наверное. Потом открылись «досуги», это было типа музыкальных кооперативов, и все побежали туда зарабатывать деньги. И вся система филармонии и Росконцерта обрушилась.

Тогда на нас опять вышел Мелик-Пашаев, который собирал новую программу «Замыкая круг» с «Черным кофе», «Галактикой», «Красной Пантерой», еще Крис Кельми подключался – такая вот рок-программа. И она колесила со своим аппаратом: так же серьезно, на проф уровне. Деньги были приличные. Государственные структуры всегда старались контролировать эту поляну, из-за чего постоянно организовывались «левые» концерты. Причем директора сажались в тюрьму чуть ли не каждые три года.

Деньги вертелись в филармониях немалые, и все сидели на каком то пакете из артистов. И когда пошла перестройка, всем деятелям в этой области стало выгодно, чтоб государство оттуда ушло; стало можно напрямую договариваться о концертах, как ранее это делали с Высоцким. Андеграунд как таковой филармонии не интересовал. Ни группы «Николай Коперник», ни «Звуки My», в плане зарабатывания на них денег. Клубной сети еще не было, а у нас как-то более коммерческий проект вышел, и даже мы зарабатывали для государства приличные деньги. Когда все рухнуло, нам не надо было подстраиваться под конъюнктур, как это делали артисты эстрады, мы просто играли ту музыку, которую и играли. А многие группы просто распались, потому что пошел западный подход: если ты интересен публике, то с тобой будут работать. Не интересен – пожалуй в клуб или андеграунд. Многие группы распались потому, что и не могли работать на эстраде, где нужно именно работать. Центр Стаса Намина это наглядно подтвердил. Он свел ньювейверов с Питером Габриелем и лондонскими деятелями, и все, что было востребовано на момент выстрела бренда Перестройки, было востребовано, но это быстро прошло. А вот «Кино» – другое дело. Музыка абсолютно коммерческая, чувак с героическим лицом играет доходчивые ритмы и поет доходчивые песни. Ты привези куда-нибудь в Саранск на стадион Петю Мамонова, его ж там не поймут и побьют. За ужимки. Это слишком сложно, и я рад что Петр Алексеевич нашел себя в театральный среде. К тому же на рубеж девяностых стало очень много доморощенного металла, и тут все – бах! и сдулось. Перекормили – и пришел рейв, к тому же появились дискотеки нового типа, к которым больше подходил Кармен и Мираж. Или кабаки, где был нужен шансон. И если ты в определенный момент попадаешь на эстраду, то задержаться на ней не так-то уж просто. Для меня этот ощутимый перелом, когда все перестроечное пошло вниз, он больше связан с концертом в Тушино сразу после путча. Это был пик и обрыв. У нас тогда случилось несчастье, из жизни ушел Вадик Дорохов.

М. Б. Вы же, вроде, участвовали в концерте на баррикадах?