И тогда он мне сказал, что есть идея сделать в Москве татуировочную конвенцию, причем я эту идею не воспринял с таким энтузиазмом, с какой он ее преподносил. Таким образом, я оказался сопричастным к проводимой московской конвенции. На тот момент, волею случая, в Амстердаме проходила конвенция, приуроченная к открытию музея татуировки, который сделал Хенки Пенки. И на нее собрались практически все передовые на то время имена из многих стран.

М. Б. Которые имели планы на будущее посетить токийскую конвенцию и с интересом посматривали на восток.

И. К. Возможно, но на тот период случай помог скоординировать все это, и конвенция в Москве организовалась на ход ноги. Стихийно и буквально за месяц, благодаря моим контактам. Но хаос и организационная неразбериха привели к тому, что сам я в ней не проучаствовал.

В России же на тот момент тату-культура была в зачаточном состоянии. Я, в принципе, никогда не стремился нести культуру в массы, пропагандировать или что-то кому-то объяснять. Все, чего мне хотелось, это творить и работать. Поэтому я на долгий срок покинул Россию. Вернулся только в 2003 году. А в стране уже сменилось поколение, от моей татуировочной прослойки практически никого не осталось. А новое время дало новые реалии. Новые таланты и множество бездарей, студии тэту в парикмахерских и медучреждениях. Все, что мы видим и сейчас в большом количестве.

И если проводить параллели между тем, что сейчас и что было тогда – это в первую очередь изменение причины, для чего люди все это делали, мотивации. Сейчас это более широкий спектр населения. Татуировка и татуированные люди стали более социально приемлемыми А тогда именно татуирование той прослойки, которой я этого делал, – это был акт вычеркивания себя из совкового общества. Из того социума, где общество было серо, одето в одинаково тяжелые ботинки, ну вот типа фабрики «Скороход». А мы были в том обществе как разноцветные нестандартные пятна. При этом мотив флага конфедерации в том понимании – это был флаг бунтарства, хотя обитатели Купчино и жители южных штатов несколько разные люди (смеются).

И опять-таки, была мотивация татуировок в том, что в перестроечное время люди стали мутировать, а татуировки фиксировали жизненные позиции и принципы. Это как до армии был хиппи, пришел, женился и уже, как все, покупал осенью зеленые бананы и заворачивал дозревать в газету, чтобы за новогодним столом с детьми скушать (смеются). Татуировки в этом ракурсе были реакцией на заявления людей старшего усталого поколения, которые говорили: «Вы перебеситесь, будете такими же, как и мы». А тут татуировкой позиция закреплялась на всю жизнь. К тому же с «порочными татуировками» меня не взяли бы на престижную, как тогда говорилось, работу. Сейчас это для меня сувенир – флаг конфедерации, набитый в 16 лет, он до сих пор у меня и никуда не денется.

Мне всегда казалось, что татуировка никогда не являлась предметом необходимости современного общества. И люди тратили на нее исключительно лишние деньги. При этом в периоды стабильности татуировка будет развиваться в виде демонстрации жизненных успехов, а в трудные времена – уходить в андеграунд маргинальства. Подходы же будут оставаться одни и те же: индустриально-поточные и частно-индивидуальные. Сейчас наметился декоративно-прикладной подход. Он уже идет, подход к татуированию, как декорации тела. При этом прогрессирует склонность к неопримитивизму.

М. Б. Неопримитивизм – это часть рок-н-ролла и основа живой человеческой культуры в целом. Стоит напомнить что основным девизом 60-х был лозунг «назад к предкам». Позднее это легло в основу панк-бунта. А ранее в основу фолк-движений.

И. К. Вот это я как раз наблюдаю.

М. Б. Это то же самое, возврат к тому, с чего мы сами, собственно, начали, и к тому, что делали многие поколения до нас. К состоянию преодоления неудовлетворенности через молодежный бунт.

И. К. Да. Все вернется, потому что вся история развивается циклично. Бунтари никогда не переведутся.

Валера Еж

Фото 5. Маврикий Слепнев и группа «Мистер Твистер», фото Сильвии Пекоты, 1987

В. Л. Родился я 26 августа 1961 года в Белгороде, как сейчас бы сказали, в семье служащих. Мать родилась на хуторе Гремячий. Отец, царствия ему небесного, пережил войну и оккупацию и потом пошел в ремесленное. Причём его прельстило слово «сантехника», в котором ему показалось что-то про санитарные приборы, но потом выяснилось, что все сложнее. Он отучился и отслужил на флоте семь лет, и всегда этим гордился.

У меня очень хорошо отложилось в памяти по поводу оттепельных шестидесятых: прямо в центре города был парк с машинками детскими, каруселью и танцплощадочкой. Это, наверное, год 66-ой или 67-ой шел; играли там эдакие дядьки, один из них на контрабасе. Играли шлягеры тех лет, а рядом был Зеленый кинотеатр, который крутил итальянские кинофильмы. Музыка была практически из этих фильмов, немного прирокенролленные варианты. И вот такая вот «дольче вита» парковая и иностранная накладывалась на праздничные коммунистические демонстрации.