Читаем Нить Ариадны полностью

-- Сей минут. -- Денщик, не сводя загорающегося восхищением взгляда, полез в карман за письмом и достав его, проговорил: -- а подождать не дозволите. Так бы это расчудесно было. Я бы вам и помог, ежели что надо.

Елизавета вспыхнула под его взглядом и смутилась.

-- Нет, нет и думать нечего. Дайте письмо и идите.

-- Э-эх -- вздохнул денщик, -- получите-с. Век бы не ушел от вас -- прибавил он тихо.

Елизавета сердито нахмурилась и сняла с петли дверной крючок.

-- Когда за ответом-то придтить, -- спросил денщик.

-- Ввечеру. В 6 часов приходите.

-- Прощенья просим.

Денщик вышел, Елизавета заперла за ним дверь и бессильно опустилась на табуретку.

Что это с ней сделалось. В первый раз под взглядом мужских глаз сердце ее забилось, и она потеряла самообладание. В первый раз ее охватило чувство и страха, и тайной радости, и неясного желания...

Она чувствовала, что произошло что-то роковое, что вдруг бросило ее к этому бравому солдату, но ни сознать, ни формулировать не могла этих странных новых ощущений.

Кондуполо вернулся к обеду. Она подала на стол кушанья, села сама и отдала ему письмо.

-- От Дунина. Так, -- сказал грек, разрывая конверт и читая письмо. Потом покачал головою и сказал: -- дурак, разве это можно письмом.

-- Что сказать, коли за ответом придет, -- спросила Елизавета.

-- Сказать. А скажи, пусть завтра к вечеру придет. Сам придет. Ишь хочет на слово денег взять, по письму этому. Ты напиши вексель. Да...

-- А писать не будете.

-- Чего писать-то. Скажи, завтра вечером и все.

После обеда он ушел спать, а Елизавета стала в тоскливом нетерпении ждать прихода денщика и, когда в кухне звякнул звонок, она тотчас очутилась у дверей и, без обычных предосторожностей, сняла крюк.

-- Наше вам, -- сказал, входя, денщик и протянул руку. Елизавета подала свою, и он задержал ее, нагло смотря ей в лицо и сверкая белыми зубами из-под черных усов.

Невольная улыбка пробежала по лицу Елизаветы, но она тотчас нахмурилась и резко выдернула руку.

-- Скажите своему барину, чтобы пришел завтра вечером сам. Вот и ответ -- сердясь на себя, сердито сказала она.

-- Ладно. А мне какой ответ будет, -- и денщик шагнул к Елизавете.

Она в ужасе отшатнулась и резко сказала:

-- Теперь идите, а то сам придет.

-- Так-то, -- покорно сказал денщик, -- ну, прощенья просим. В другой раз может смилостивитесь, а я сохнуть по вас буду. Вот. -- Он тряхнул головою, надел фуражку и вышел.

Всю ночь без сна провела Елизавета, разметываясь по постели. Так и стоит перед ней рослая фигура, с красивым открытым лицом, с наглым ласковым взглядом с сверкающими белыми зубами.

На другое утро она получила от него письмо.

В начале письма было написано: "ты лети письмо к тому, кто мил сердцу моему", а самое письмо описывало пылкую любовь, а в конце, перед подписью "патрон неизменный Степан Кречетов", было написано, что он непременно придет к ней, хотя бы за то жисти поришился".

Елизавета скомкала письмо, спрятала его за пазуху и весь день была, как не своя.

Старый грек наложил на нее заклятие, а этот, что же. Неужели и он колдун.

Две недели прошло. Хозяин уходил и возвращался. В эти часы его отсутствия Елизавета замирала в ожидании, но Степан Кречетов не появлялся.

Кондуполо обедал, спал, потом считал деньги или вместе с Елизаветой переглядывал взятые под залог вещи, потом запирал двери, укладывался спать -- и Елизавета оставалась одна в своей комнате с горячечной мечтой о Кречетове. Где он? Отчего не идет? И грудь ее волновалась и вся она трепетала неведомым желанием ласки и страсти.

И он пришел. Пришел, когда не было старого грека, и Елизавета сразу очутилась в его объятиях и трепетала под его поцелуями всем своим упругим, горячим телом.

Он пришел и овладел ею сразу.

Весь пыл молодой крови, всю таившуюся доселе страсть пробудили в Елизавете его ласки.

Едва уходил старый грек, она отворяла двери на черную лестницу и впускала своего Степана, и их охватывало безумие.

Она передавала ему всю свою доселе серую скучную жизнь и, трепеща на его груди, говорила:

-- Возьми меня отсюда, от этого старого черта. Я тебе слугой буду, словом не поперечу.

Степан Кречетов лежал, закинув свою красивую голову и говорил:

-- Можно. Как этто со службы выйду, мы с тобой и поженимся.

-- Милый ты мой, -- страстно прижималась к нему Елизавета.

Первым от угара страсти очнулся Кречетов, и среди поцелуев и объятий начал осторожно расспрашивать Елизавету об ее хозяине.

Она рассказывала ему о сундуке, полном драгоценных вещей, о бюро, в котором пачками лежат деньги и свертками золотые монеты.

У Степана загорались глаза.

-- Ишь, старый черт, -- говорил он, -- для чего ж он деньги не в банке держит.

-- Ему завсегда их надо под рукой иметь, -- объясняла Елизавета, -- господа приезжают, давай сейчас... Одному он князю Тугаеву сорок тысяч выложил. Вот он какой.

-- Сорок тысяч, -- пробормотал Степан -- ах, ты старый пес...

-- А две, три, пять, так это за пустое...

-- За пустое. Ах ты, лысый черт...

Однажды, после бурной вспышки страсти, он, лаская Елизавету, сказал ей:

-- Жениться-то, женимся, а на что жить будем.