Читаем Никон (сборник) полностью

– Нельзя, – согласилась Марковна, угасая лицом, но тотчас и просияв. – Жив, и слава богу!

Подошли к Земляному городу. Толпа зевак набежала.

– Марковна, а что с теми, кто на сушилах был?

– Уж три дня, как дома! Неделю подержали в тюрьме, потом всех привели в церкву и отлучили.

– Протопоп! Аввакум! Помолись за нас! – крикнули из толпы. – Благослови!

– Благословил бы, да осенить вас нечем, нечем креста изобразить!

– Ты сам крест! – крикнули.

Какая-то баба, оттолкнув стрельцов, бросилась к протопопу, обняла ему ноги и тотчас забилась в падучей. Стрельцы грозно замахали бердышами.

– Зашибем!

– Марковна! – крикнул Аввакум. – Ты домой ступай. И не смей у ворот стоять. Отпустят – сам приду… Ваня! Отведи матушку домой. Хозяином будь.

Марковна с Ванюшей отстали.

На Патриаршем дворе допрос вел и увещевал патриарший архидиакон. Аввакум сказал ему:

– У Казанской церкви глава была золотая – Неронов. Ныне нет главы, а те, что есть, – ржавь.

– Почему ты, протопоп, не подчиняешься патриаршему указу о троеперстии? – спросил архидиакон.

– Потому что Богу молюсь, а не свиньям. Свиньи – кто разоряет благочестие.

– Кто же это? Назови!

Аввакум понял – над пропастью встал. Не захотелось в пропасть. Отступил.

– Свиньи те, кто подали на Неронова челобитье патриарху.

Архидиакон перевел дух. И Аввакум тоже. Глянули друг другу в глаза и – в сторону.

– Данилу, с кем ты челобитье яростное царю подал, в Астрахань отправили, – сказал архидиакон. – Расстригли и отправили. Твой Семен Бебехов на цепи сидит.

– А что с Логином?

– Расстригут. Не сегодня, так завтра.

– И меня?

– Так то – Неронов, у тебя голова золотая, ты-то не золотой.

– Не золотой, – согласился Аввакум. – Значит, расстригут?

– Расстригут, коли упрям будешь.

– Не твое то дело, балда! То дело – Божие! Не ты – мне суд! Одному я суду подвластен – Божьему!

– Ну, попала вожжа под хвост! – засмеялся архидиакон и крикнул стрельцам: – Отведите его в монастырь! Посидит – умней станет.

20

Алексею Михайловичу приснился дикий сон. Будто вся земля его пухнет, оборачиваясь горячим – не дотронешься! – нарывом. И не на каком-либо месте, а сразу на всем теле, на всей той земле, что его Мономаховой шапкой накрыта. Впрочем, городов не видать, да и ничего нет – вся земля словно бы жаба или рыба… И наконец рассмотрел – корова!

Алексей Михайлович уж и рассердился было – как это? Его Россия – корова. Экое невежество и кощунство! Уж хотел было приказать, чтоб схватили, пытали, но вовремя язык прикусил. Кого хватать, кого пытать?

А нарыв все прет да прет. Коровы и той не стало. Один нарыв.

«Отче! Никон!» – завопил Алексей Михайлович.

Глядь, Никонова голова – это и есть головка нарыва.

«Да что же вы все стоите, смотрите?!» – Алексей Михайлович треснул правой, треснул левой.

А руки – в пустоту.

И встал перед ним – мужик. Серьезный мужик.

«Чего? – говорит. – Прорвать, и все».

Алексей Михайлович смутился и бочком-бочком – в сторону.

Мужик хмыкнул да и ткнул в нарыв вилами.

И такая тут струя ударила в небо, такая вонючая жижа, что при всем честном народе произошла невероятная порча. Небу порча.

От страха Алексей Михайлович открыл глаза, а на него с испугом Мария Ильинична смотрит.

– Ты чего? – спросил.

– Я ничего. Зубами ты скрипел. Может, глисты?

– Нет, – сказал Алексей Михайлович, отирая холодный пот со лба. – Сон.

– Так если дурной сон, значит, к хорошему.

Он кивнул, но не поверил.

– Вставать не пора?

– Полночь.

Алексей Михайлович лег, вздохнул.

– А я бы его узнал.

– Кого?

– Мужика… Мужик приснился с вилами.

– Горюешь, вот и снится страшное, – сказала царица.

– О чем это я горюю?

– О расстригах. Завтра Логина расстригать будут, потом Аввакума. Разве не жалко?

– Чего жалеть ослушников? Сегодня одного пожалеешь – завтра их будет сто. Ослушник, как дурное семя, родит быстро и помногу.

– Будет тебе! – сказала царица, поворачиваясь на бок.

Царь вздохнул – ему и впрямь было не по себе.

Логина расстригли в обедню. Расстригал сам Никон в присутствии царя. Поутру приходил к Алексею Михайловичу и просил быть на расстрижении, ибо с Логина все и началось.

Одно только присутствие государя было одобрением патриаршего суда над непокорным протопопом Логином и над всеми другими протопопами и попами, усомнившимися в истинности слова и дела Никона.

Государыня царица Мария Ильинична, царицына сестра Анна Ильинична, Анна Михайловна Вельяминова и Федосья Прокопьевна Морозова на той обедне стояли за запоною.

Когда волосы обрезали, терпел Логин, а вот когда Никоновы слуги содрали с него однорядку и кафтан, грубо, с толчками, – взъярился. Отпихнул всех от себя.

– Подите прочь! – И к алтарю.

Через порог Никону, в морду его толстую плюнул.

– До нитки ободрать хочешь? Не успел на патриарший стул сесть, уже хапаешь, что только под руку ни попало! Да будь же ты проклят! Подавись!

Содрал с себя рубаху да и кинул в Никона. Тот шарахнулся в сторону, и упала рубаха Логинова на алтарь, дискос покрыла.

– Господи! Господи! – воскликнула Мария Ильинична.