Читаем Николай Байбаков. Последний сталинский нарком полностью

По воспоминаниям людей, с ним когда-то работавших, Байбаков именно так, по-сталински, требовал от подчиненных безукоризненной исполнительской дисциплины, заставлял их работать без сна и отдыха, не терпел вранья, призывал докладывать полную правду о положении дел, чтобы потом самому принять решение. На многих своих фотографиях он выглядит добродушным, умиротворенным, благостным. Это обманчивое впечатление. Он был матерым номенклатурным волком. Его аппаратная выучка по степени отточенности могла соперничать только с его же аппаратным чутьем. Он был предельно осторожен в высказываниях, его мемуары — образец суровой самоцензуры. Но его воспитанная годами службы оглядчивость иногда «брала отпуск». Например, позволяла прекословить Хрущеву. Потому что с Хрущевым подобное позволялось. Да, могло стоить должности (что, как мы знаем, с Байбаковым и произошло), но все-таки не угрожало свободе и жизни. Когда же опять подморозило, к Байбакову вернулась необходимая выдержка, и Брежневу он уже старался не возражать, по крайней мере по принципиальным для генсека вопросам.

Были ли у него враги, недоброжелатели? «Наверняка были, как у любого, столько лет занимавшего государственные посты, — говорит Яков Уринсон. — Но в рамках той системы и тех правил игры он все-таки, на мой взгляд, был человеком порядочным. Я не слышал, чтобы он кого-то подставил или, не дай бог, посадил».

Почему он уцелел на ледяном ветру российского XX века?

Нам видится ряд причин, но ни одна их них не является истинной, поскольку не имеет документального подтверждения.

Начать с того, что Байбаков был наркомом, но не был вождем. Это отличало его от занимавших аналогичную должность Ворошилова (нарком обороны), Молотова (нарком иностранных дел), Микояна (нарком внешней и внутренней торговли), Кагановича (нарком тяжелой промышленности, нарком топливной промышленности, нарком путей сообщения), Ежова (нарком внутренних дел), Орджоникидзе (нарком тяжелой промышленности), Берии (нарком внутренних дел). То были вожди. Их портреты печатались в газетах и на обложке «Огонька». Их речи звучали по радио. Они имели всенародную славу, пользовались любовью рабочего класса, колхозного крестьянства и трудовой интеллигенции, вызывали безграничное доверие масс — и тем грандиозней было ошеломление, когда кто-то из них вдруг оказывался «вредителем» (Ежов), «английским шпионом» (Берия) или умирал загадочной смертью (Орджоникидзе). Именно популярность, политическое влияние, большой аппаратный вес, близость к Сталину — все, чем обладали эти наркомы, несло им угрозу, и нередко смертельную.

Иное дело Байбаков. Дорасти до статуса вождя ему не позволил ряд обстоятельств.

Он никогда не занимал партийную должность — не был до прихода в наркомат секретарем райкома-горкома-обкома и не являлся политическим назначенцем.

Он не служил в ЧК, многим давшей путевку в высшие эшелоны власти.

Он не входил в сталинский ближний круг (вы не найдете в архивах ни одной фотографии, запечатлевшей Байбакова рядом с Хозяином).

Он сторонился внутрипартийных группировок, не вступал ни в какие альянсы.

Он никому ни разу не перешел дорогу.

Его положение в сталинском правительстве, не укрепленное ничем, кроме рутинной работы на отрасль, не предполагало выступлений на съездах и пленумах.

Никто в народе не знал, как выглядит «товарищ Байбаков». С его портретами не ходили на праздничные демонстрации. Его именем в 1930—1940-е годы ничего не назвали, как, скажем, именем Кагановича (Московский метрополитен) или Микояна (Московский мясокомбинат). И умри он тогда своей смертью, его не похоронили бы у Кремлевской стены, как Я. М. Свердлова, А. А. Жданова, Ф. Э. Дзержинского, К. Е. Ворошилова, С. М. Буденного.