Читаем Никогда не сдавайтесь полностью

Он изнывал от нетерпения – ему хотелось как можно скорее начать действовать. В самый последний момент он присоединился к кавалерийскому подразделению, совершавшему переход по долине Мохманд в направлении Навагая, где его должны были официально зачислить в состав полевого корпуса. Сильно переживая, что может упустить возможность проявить себя в деле, Черчилль пришпорил своего серого коня и оказался далеко впереди отряда. Неожиданно прямо перед ним из-за скал появились с полсотни всадников-пуштунов. Очутившийся в полном одиночестве Черчилль отреагировал на это, выхватив пистолет и пустив коня галопом прямо на них. Потом Черчилль узнал, что всадники были из дружественного британцам племени, и поведение молодого младшего лейтенанта привело их в полное изумление. «Но откуда мне было знать это? – писал он в письме матери. – Они оказались так близко, что мне оставалось только прорываться».

Откуда мне было знать? Этот риторический вопрос многое говорит о восприятии молодым Черчиллем ситуации, в которой он точно понимал единственное: она является смертельно опасной. Откуда ему было знать? Ниоткуда, потому что он решил самостоятельно передвигаться по территории, о которой ему было неизвестно ровным счетом ничего. Рискованно? Для Уинстона Черчилля это было главное в приключении. И он жаждал опасности так сильно, как другие мужчины жаждут еды, секса или денег.

По дороге к Навагаю Черчилль получил наглядный урок правил боя, которые преобладали в этом конфликте. На его глазах группа сикхов (индийских солдат, служивших в британской армии) бросила раненого пуштунского повстанца в походную печь для сжигания мусора, где он сгорел заживо. «Несомненно, мы – чрезвычайно жестокие люди. Я чувствовал себя стервятником. Единственным оправданием служило то, что я и сам мог превратиться в падаль». Он хорошо знал, что «на индийской границе делом чести было не оставлять раненых врагу. Тех, кто попадал в бою в руки пуштунов, всегда ждали чудовищные мучения и медленная смерть». Убивай, чтобы не убили тебя. Ему пришлось принять эту моральную установку в качестве платы за приключение, к которому он так стремился.

О том, что произошло в перестрелке 16 сентября, которая стала для молодого человека первым боем и огневым крещением, можно судить по четырем фразам Черчилля:

Во время Второй мировой войны красноречие Черчилля сопровождало Британию и ее союзников в жизни и смерти, а позднее мастерское владение языком принесло ему Нобелевскую премию по литературе. Поэтому неудивительно, что этот отрывок демонстрирует блестящий, ритмичный и точный стиль изложения, лишенный фальшивой сентиментальности, сдержанный, но точный в деталях. Читателя потрясает не столько картина боя с криками, кровью, судорогами агонии и тяжелым увечьем, сколько последняя фраза: «Да, это и впрямь было приключение». Насилие, боль и общее смятение существуют в рассказе для того, чтобы удовлетворить стремление автора испытать чувство опасности.

Этого ему досталось сполна.

Получив официальное прикомандирование к Малакандскому полевому корпусу 15 сентября, на следующий же день Черчилль в составе трех бригад соединения отправился в переход на позицию, расположенную на выезде из враждебного приграничного селения Марханай. В лучших традициях английской кавалерии он поскакал на звук выстрелов, поведя за собой авангард отряда, состоявший из 35-го полка, в котором служили сикхи. Когда огонь стал слишком плотным, он привязал своего коня в укрытии и, спешившись, продолжал идти вперед. Таким образом он, яростно отстреливаясь, оказался в самой гуще врагов, предоставив им возможность отрезать себя от своих.

Когда поступил приказ отходить, Черчилль не спешил его выполнять. «Я оставался до последнего». Неподалеку от него двоих британских офицеров сразил огонь пуштунов. Один из повстанцев подполз к телу погибшего офицера, чтобы обезглавить его при помощи ножа. Черчилль выстрелил в него. «Он упал, затем снова встал», и тогда Черчилль прицелился и прикончил его.