Читаем Незримые полностью

Мария замечает, что кофе им не предлагают, а уж это вряд ли из-за бюджета, и беседа некоторое время топчется на месте, но потом внезапно сворачивает на философскую тему. Начальник вспоминает, что Ханс Баррёй уже долгие годы не замечает потребности цивилизованного мира в навигационном знаке, будь то навигационный огонь или веха, и отказывается от их установки на Баррёе или относящихся к нему холмах и шхерах, несмотря на то что принадлежащая ему собственность находится посреди фарватера, а именно с внешней его стороны.

Ханс не понимает, каким образом это связано с его предложением, и начальник говорит, что у него появилась идея – а как насчет неформального уговора? Его сын работает в маячном ведомстве, и молочная шхуна могла бы проходить через Баррёй трижды в неделю, а Ханс за это разрешит им поставить, например на Скарвхолмене, веху? Что скажет на это Ханс Баррёй, разве не хочется ему для разнообразия хоть разок принести пользу обществу и не оставаться какой-то малозаметной шхерой посреди моря?

Что ответить, Ханс не знает.

И ночами не спит.

Веха лучше, чем навигационный огонь. Вот только Хансу ни того ни другого не надо, куда это годится, когда смотришь в окно в кухне, а на горизонте, словно бельмо на глазу, черная кость торчит, да еще и с белой меткой посредине и железным вымпелом на верхушке. И в придачу все строительные работы – это же чужие люди, которые на несколько месяцев канитель разведут. Сколько коров можно было бы прокормить, засей он травой, например, Йесёю, островок возле Баррёя, это несколько поколений назад надо было сделать. И, в-третьих, если уж начистоту, так ли нужна ему молочная шхуна трижды в неделю?

Иначе говоря, вопрос все сильнее выворачивается шиворот-навыворот по мере того, как желание Ханса, к его собственному ужасу, грозит сбыться.

Все это связано со смертью отца.

С тем, как острову жить дальше.

Уже год прошел, а некоторые годы длиннее других, Ханс собирает волю в кулак, встряхивает головой, проговаривает про себя окончательное решение и поручает Марии следующее письмо написать – у нее красивее почерк и в смысле языка она обладает и другими преимуществами. Они отвозят письмо вместе, снова передают его начальнику администрации муниципалитета и прикладывают копию для молочного завода, и, заручившись устным согласием, возвращаются домой, ну надо же, быстро они спроворили, они едва не хихикают, словно двое подростков, открывшихся миру, они навсегда стали точкой на карте, и заметной точкой.

Но когда спустя две недели молочная шхуна впервые причаливает к пристани, где они стоят впятером и ловят канат – а каната достаточно одного, ведь они передают на борт только один бидон, это настолько мало, что шкипер, бывший одноклассник Ханса, снисходительно улыбается, не только при виде бидона с выведенным на нем номером, но и оттого, что ради такой малости вообще стоило затевать все это, на других островах и по десять бидонов сдают, и по двадцать – и тогда Ханс Баррёй понимает, что уже отдал дьяволу коготок и надо срочно вспахать Йесёю, деваться некуда.

В ту осень приходится железной дороге обходиться без Ханса, они с Ларсом, которому вообще-то пора бы в школу отправляться, плывут на Йесёю и начинают осушать болото. Мотыгами и лопатами. Учтя перепад высот, они сваливают в канавы камни и хворост, здесь между утесами получатся большие луга.

Но труд это титанический, он разрушает и разум, и тело, и уже спустя две недели Ханса мучают сомнения в том, что его задумка вообще осуществима. Но не то чтобы он надумал сдаваться. Несколько недель им помогает Барбру. Лопатой Барбру работает отлично. Еще через месяц они нанимают двух безработных юнцов из деревни. Но тем надо платить, а с деньгами у островитян туго.

Ударяют морозы, Ханс Баррёй разгибается и заводит решающий разговор сам с собой: вот эта новая земля перед ним, на которую он смотрит с усталым удовлетворением, она несказанно красива, тут спору нет, но принадлежит ли она ему по-настоящему, как все остальные луга? Мысль эта почти жутковатая – значит, на самом деле работать на земле Ханс не любит, он – человек моря, скорее рыбак, нежели земледелец, скорее охотник, чем привязанный к земле раб. Клочок земли, казавшийся ему избыточной роскошью, того и гляди превратится в неизбывный гнойник.

Противостояние моря и земли всегда в нем жило в форме тревоги и томления: когда он в море, его тянет домой, а копаясь в земле, он думает о рыбе и морских глубинах. Но в этих метаниях существовало равновесие, вполне терпимая зависимость, и теперь она, похоже, меняется?