Однако с возвращением в дом Мария медлила. Сняв платок, она побрела по берегу к новой пристани, оттуда двинулась на юг, прислушиваясь к журчанью ручьев, уносивших зиму с острова в море. Она уселась на камень, разулась и опустила ноги в воду, а дождавшись, когда они побелеют и онемеют, вынула их, вытерла платком и их и слезы, натянула чулки с носками, пошла домой, на кухню, где Ингрид играла дедушкиными руками, а тот сидел в кресле-качалке и не сводил глаз с Барбру, словно дожидаясь доказательств, что та жива. Барбру ничего не говорила. Она будто бы вообще не вернулась домой и возвращаться не собиралась.

Мария подошла к ней и положила ей на плечо руку. От Барбру пахло розами, сиренью, крапивой, и Мария заметила, что волосы у нее подстрижены и причесаны, как у женщин в деревне или на островах побольше. Мария хотела было наградить ее оплеухой, но не шевельнулась. Барбру взяла ее руку и сжала, посмотрела в заброшенный колодец, выпустила руку Марии, и пошла в чулан и воротилась с хлебницей, и заявила, что сильнее всего в проклятом пасторском доме тосковала по настоящим харчам.

Глава 21

Морозы отступили, подувший с юго-запада сильный ветер принес с собой ливни, поэтому мать с дочерью переселились обратно в северную залу. Здесь они могли беседовать, не косясь на люк в полу, через который их разговоры слышал дремавший внизу Мартин.

Ингрид узнала о том, что и так уже знала, Барбру проговорилась в первый же день, чтобы у них был общий секрет от дедушки. Но теперь мама сказала, что, когда Ингрид родилась, отец боялся, что она такая же, как Барбру: это у них в роду и случается через одно или два поколения, у них тогда рождается такая Барбру. Но сама она, Мария, сразу же поняла, что Ингрид такая, какая есть, это отец в ней сомневался, потому что боялся.

– Чего боялся?

Мария вздохнула и сказала, что на нее Ингрид может всегда положиться.

Слова легли тяжело, никакого объяснения им не последовало, лишь несколько уклончивых фраз, упрятанных Ингрид глубоко-преглубоко, потому что извлекать их на белый свет она не собиралась.

Ничего ответить Ингрид не смогла.

Слова закончились.

Но вечер полз дальше, и Ингрид вдруг решила, что как раз на мать полагаться больше нельзя, это она своими словами ее напугала, так что и по сию пору страшно, хоть и разрешила посидеть с вязаньем в кровати – теперь не накидывая на плечи одеяло, потому что наступила весна. Мария научила Ингрид вывязывать пятку в носке, так что Ингрид вязала отцу подарок к возвращению с Лофотен.

Ингрид было семь лет.

Однако от этого незаконченного разговора было не отвязаться. И все никак Ингрид не могла придумать, о чем спросить мать, что уймет этот страх. Внутри у нее словно засел твердый шарик, а перед глазами плавала красная точка, отчего у Ингрид тряслись руки. Лопнул этот шарик, когда Ингрид была в хлеву, вместе с Барбру, Барбру, вернувшейся домой после смерти, вернувшейся в чужой одежде, с ничейным ребенком в животе.

Она сказала, что если Ингрид не прекратит реветь, то станет, как она, а у нее будто бы все время дождь внутри идет, и дождевик не помогает, страх все сильнее и сильнее, однако его можно остановить.

Ингрид посмотрела на нее.

Барбру поддела лопатой навоз, выбросила его через люк в стене на улицу и сказала, что Ингрид должна взять себя в руки, а если у нее возникают всякие мысли, значит, она растет. И осенью пойдет в школу на Хавстейне, вместе с другими детишками с островов. С тех пор все будет иначе, бояться тут нечего, вообще нечего бояться, островов тут слишком много, чтоб каждого бояться. Красная точка перед глазами растворилась белым паром. Ингрид обхватила тетку руками и больше не выпускала.

Глава 22

Годом ранее Ханс Баррёй вернулся домой обессилевшим. А в этом – в силе. На Лофотенах тоже свирепствовал мороз, но рыбному лову он почти не помешал. Кроме того, сейчас на Баррёе была пристань, и шхуна дяди Эрлинга могла не просто пристать к ней, но и пришвартоваться на сутки, как полагается, со шпрингами и канатами. Ингрид, хоть она и девочка, разрешили зайти на борт и показали рубку, каюту и камбуз, настоящий плавучий дом, носящий имя «Баррёйвэринг». Матросы сошли на берег, и их пригласили в дом перекусить. Дядя Эрлинг сидел со своими братом и отцом в парадной комнате, за накрытым белой скатертью столом, пили водку и кофе, ели лефсе и смеялись таким громким смехом, какого этот дом уже четыре месяца не слыхал. Через открытую дверь кухни Мария слышала, как муж справляется о новостях, а свекор отвечает, что морозы стояли ужасные, но потом отступили, хотя овец они чуть не потеряли, когда бабы погнали их на берег, чтоб овцы пощипали водоросли.

Мария замерла с кофейником в руках.