Читаем Незабудка полностью

— Ну как, донесешь мой багаж? — Пшеничный протянул чемоданчик.

— Если не к порту — донесу.

— В другой край города. Улица Цхакая, девяносто шесть. В самый конец. Или не сторгуемся, братишка? Ты, наверно, дороже других берешь? Как-никак орденоносец!

— Орден тебя не касается. — Лицо Баграта покрылось пятнами.

— А зачем орден таскаешь? Вместо бляхи, что ли? Такой, мол, с вещами не сбежит…

Пшеничный пошел через вокзальную площадь, Баграт за ним.

— И много у тебя работенки?

— Сейчас работы хватает. Каждый день несколько поездов — из Тбилиси, Сочи, Поти. Потом — местные…

— Ты и расписание изучил. Тебя теперь можно в справочное бюро посадить, вместо той барышни. Только киоск придется перестроить. С твоими плечами в тот киоск не влезть. А сегодня и вовсе. Поскольку тебя малость пошатывает. — Пшеничный неожиданно остановился и сказал совсем другим тоном: — Вот что, братишка. Приходи-ка лучше завтра пораньше на вторую пристань.

— А что мне там делать?

— Чемоданов чужих таскать не будешь. И чаевых тоже не обещаю.

Баграт вспылил:

— Чаевые, чаевые… Думаешь, можно прожить вдвоем с матерью на мою пенсию? А из артели я, сам знаешь, почему ушел…

— Мушой ты, братишка, работать не можешь. А все-таки надень робу, какую не жалко, и приходи.

— Завтра день базарный. Завтра два поезда утренних.

— Не убежит базар. Поможешь кран разобрать и смазать. Тоже дело доходное.

— Знаю ваши доходы, — Баграт небрежно отмахнулся.

— Тебе виднее, — сказал Пшеничный сухо. — А чемоданчик как-нибудь сам донесу. Тем более что носильщик ты липовый, без белого фартука. Еще багаж запачкаешь. — Пшеничный, не прощаясь, зашагал прочь.

Баграт хотел найти другого пассажира с багажом, но при выходе на перрон остановился, долго стоял в раздумье и медленно повернул обратно.

Вечер он прошатался по кофейням, дважды заглядывал в винный погребок, места себе не находил после сегодняшней встречи. «Сколько стыдных слов сказал Пшеничному!» — винился перед самим собой Баграт.

Несколько раз оказывался в шумных, случайных, полузнакомых компаниях, но одиночество становилось все острее.

Уже несколько дней он не видел моря. Какие суда стоят у причалов? Ушла ли «Украина»? Какая сегодня бухта? Скорее всего, серая, взъерошенная ветром. Море с грохотом ворочает камни у пристани. В промежутке между ударами волн слышится шуршание гальки, которая откатывается назад по пологому берегу. Волна бьет о набережную, обдавая брызгами верхушки пальм, не позволяя высохнуть скамейке, где они не раз сидели с Агати. А какие сигналы висят на портовой мачте? Два черных шара, один под другим, предупреждают о шторме.

Спал он беспокойно, боялся проспать, а пришел на вторую пристань с рассветом. Солнце еще не показывалось из-за хребта, но успело окрасить снег на вершинах гор в розовый цвет. Те же розовые отблески лежали на облаках, отражались в неспокойной воде, и пенистая линия прибоя тоже была розовой.

Баграт видел, как погасли огни на корабельных мачтах, как подняли флаги на всех судах, стоящих у причалов, над управлением порта и на мачте спасательной станции. Белая башня маяка на мысе Буран-Табие. На маяке потушили фонарь, и Баграт знал еще по рассказам отца, что сейчас смотритель протирает суконкой теплые зеркальные стекла прожектора. А может, теперь на маяке горит новая, более сильная лампа?

Волны ходили по бухте, ударяли о мол и, обессилев, нехотя откатывались назад. Он сидел на кнехте, соленые пахучие брызги били в лицо.

Сейчас, в ожидании утра, он понял, как сильно соскучился по морю. Он мечтал о море, воюя на сухопутной Смоленщине и в Белоруссии. И как обрадовался, когда после нескольких лет разлуки с морем увидел в Восточной Пруссии воды залива Фриш-Гаф!

Он еще ничего не решил, но знал, что вернется в порт.

— А где же, братишка, твой фартук?

Прежде чем Баграт успел вскочить на ноги, Пшеничный хлопнул его по плечу и рассмеялся, показав все зубы.

— Ты оказывается, аккуратный.

— Артиллерия к точности приучает…

— Мы с тобой одного поля ягоды. Ты где небо коптил? На корабле или в береговой обороне?

— Сухопутный я был человек, — тяжело вздохнул Баграт.

— А я три года командиром башни на эсминце загорал.

— Против моей, наверно, пушечка. У меня пушка была большой мощности — бээм!

Баграт сказал это тоном превосходства. Но о том, кем был в орудийном расчете, умолчал.

Чуть ли не всю войну Баграт прокантовался третьим ящичным — самый последний номер в расчете сверхтяжелой пушки. Она не умещалась на одной железнодорожной платформе, и перед маршем пушку разбирали на части.

Не всегда снаряд можно было подвезти на тележке, и тогда Баграт один нес шестипудовый снаряд сколько требовалось — десять метров, сто, двести.

«Давно пора тебе дать, Григорян, повышение, — соглашался командир орудия, — хотя бы в заряжающие. Знаю, что справишься. Но ведь на твое место нужно двух ящичных ставить. Да они еще попросят себе на подмогу третьего».

Только в Восточной Пруссии перевели наконец Баграта в заряжающие — после госпиталя он поневоле стал левшой.

«Может, Пшеничный надеется на мою прежнюю силу?»