Ее удивило чуть позже — оказывается, она умеет очень ловко притворяться! Откуда взялось это притворство? Да все ради него, она думала только о нем, хотела его развеселить!

Но разве можно развеселить другого, если у тебя самого на душе пасмурно?

Она приподнялась на локте, низко-низко наклонилась над смутно белевшим лицом младшего сержанта и вгляделась в его глубокие, блестящие глаза.

— Ну что пригорюнился? Спасибо тебе за байки. Она приблизила свои губы совсем близко к его губам, так что ощутила жар его дыхания. Он приподнял голову и хотел ее поцеловать, но она положила палец на его зовущие губы и покачала головой.

— Это не тебе… Себе запрещаю, — произнесла она едва слышно. — Не хочу, чтобы… Плохо обо мне подумал…

Он согласно кивнул, отстранился, именно потому, что ему очень не хотелось этого делать, лег, подложив под голову здоровую руку, и прикрыл глаза.

А у Незабудки не проходило ощущение вины, хотя он ни в чем ее не винит, а она не виновата.

Сейчас никак не годилась та мерка, какая была у нее в обращении позавчера, вчера, — да что вчера! — еще сегодня днем, до того как они остались наедине со звездами, ракетами и трассами пуль, летящих поверх голов.

Отныне она мерила свое поведение не сговорчивой и капризной минутой, а всей жизнью — прошлой, настоящей, а еще больше — будущей.

Чтобы скрыть душевное смятение, она решила в свою очередь рассказать ему какой-нибудь забавный случай.

Поначалу он не слышал ничего, кроме ее затрудненного дыхания. Но она совладала с волнением, и к нему тоже вернулось утраченное спокойствие, хотя бы в такой мере, что он стал понимать смысл произносимых ею слов.

— …В восьмой роте, во время перебежки. Между прочим, огонь. Подползаю к молоденькому бойцу. Тот лежит ничком и кричит дурным голосом. «Что с тобой?» — «Ослеп я. Глаза у меня выжгло. Все лицо сгорело». Подняла ему голову, осмотрела — даже царапины нету. А он жмурится изо всех сил, никак гляделки свои не откроет. «Подымайся, заячья твоя душа! Догоняй взвод! — командую. — Ничего у тебя, кроме совести, не сгорело». Ну, тут я, между прочим, не удержалась. Поддала ему коленом в зад. «Ты, сопляк желторотый, лицом в крапиву упал!..»

Младший сержант никак не отозвался на рассказ Незабудки.

Он лежал беззвучно, не шевелясь…

Она шумно передохнула, встала, надела каску, сняла с коряги свою санитарную сумку и взяла автомат. Коротко бросила через плечо: «Ну, бывай!» — и проворно взобралась по песчаному косогору.

10

Незабудка уже растворилась в темноте, а песок, потревоженный ею, продолжал осыпаться чуть ли не на голову младшему сержанту. Еще долго он вслушивался в шорох струящегося песка.

Незабудка не могла отдышаться. Неужто эта ерундовская круча сбила ей дыхание? Не может этого быть…

Темнота такая, что, стоя у подножия телеграфного столба, даже прислонясь к нему, не видать его верхушки. Незабудка знала, что линия повреждена, еще утром она видела путаницу безжизненных проводов, позолоченных солнцем. Почему же столб гудит, как живой?

Ракеты, которые немцы усердно жгли над своими позициями, помогли Незабудке ориентироваться в ночной прогулке, выйти к нашему передовому охранению.

— А наша Незабудка завсегда в первых рядах, — уважительно сказал Коротеев, уступая ей укромное место за пнем.

Ей недосуг было вступать с ним в спор. Он не знал или забыл, что на марше санинструктор торчит среди отстающих, шагает в колонне самым последним, глотая пыль, поднятую всеми сапогами, ботинками, копытами, колесами и шинами. А где еще шагать Незабудке при таких обстоятельствах? Надо присматривать за теми, кто отстает, кто по своей нужде чересчур часто бегает, держась за живот, в кусты, в заросли обочь дороги. А кто побеспокоится, кто, кроме нее, проверит, чтобы не было потертости ног? Роты не должны потерять после марша ни одного активного штыка. Может, уже завтра придется наступать перебежками.

Ночь она провела на опушке дубравы, в расположении седьмой роты. Встретили ее приветливо. Незабудку уважали за добротную, солдатскую, а не показную храбрость. Она уже давно переболела той детской фронтовой болезнью, когда пренебрегают умной осторожностью, кокетничают под пулями, играют в жмурки со смертью.

Солдаты устроили Незабудку в затишке, за спиной кряжистого двуствольного дуба, притащили откуда-то немецкую шинель. Шинель была весьма кстати, так как трофейную плащ-палатку, подобранную кем-то из раненых, она оставила младшему сержанту. Если говорить начистоту, она и попрощалась с младшим сержантом второпях, чтобы он не спохватился и не вернул ей плащ-палатку.

Незабудка быстро пригрелась. К тому же огонь утих, немцы не решались ночью сунуться в лес. Можно бы и заснуть, положив голову на корневище, благо подножие дуба выстлано сухими листьями, а шинель преогромная, снята с какого-то верзилы.

Незабудка все время возвращалась мыслями к младшему сержанту. Ну, просто наваждение! Глубокие черные глаза смотрели на нее внимательно, с теплом. И ей пришла на память не то песенка какая-то, не то частушка: «Мне без ваших черных глаз ничего не видно…»