Читаем Невозвращенец [сборник] полностью

– Подожди, Рита… У меня ведь никого, кроме тебя, на белом свете нет. Столько лет тебя разыскивал, приехал-то, лишь бы повидать. Рисковал на старости лет…

– Вот и продолжай считать, что никого у тебя на белом свете нет…

Она встала. Вскочил и Ружевич:

– Только не спеши доносить, что встретила брата. Затаскают по следователям. И дочь, и зятя в черный список занесут…

– А это уже не твоя забота!

Маргарита Андреевна вздохнула, провела устало ладонью по лбу, подняла свою авоську и направилась к дому. Скрылась в подворотне проходного двора, так и не обернувшись…

Полгода не решалась она рассказать мужу то, что произошло 16 мая. И когда пришли к ней из милиции с фотографией брата, тоже не смогла. А после бессонной ночи поехала в городской угрозыск к капитану Губареву.

…И вот уже майор Марков раскрывает толстую папку: дело по розыску активного пособника немецко-фашистских оккупантов на территории БССР, изменника и военного преступника Ружевича Михаила Андреевича…

Комната была просторная, светлая, обставленная по принципу – ничего лишнего. Тахта вместо кровати, тумбочка для белья у изголовья, небольшой письменный столик без ящиков, стул, два кресла, графин с водой, два стакана. В углу, возле входной двери – маленький холодильник с пивом и прохладительными напитками. Напротив тахты плоский ящик телевизора. На стене единственное украшение – искусная, под настоящий холст, копия «Сидящей обнаженной» Модильяни. На письменном столике единственная книга – Синодальное издание Библии, прекрасная рисовая бумага, текст на пяти европейских языках…

Очень внимательный человек, осмотрев комнату, заметил бы кое-что не совсем обычное. Например, что все лампочки в ней, а также в примыкающей ванной – низковольтные, что стекло большого окна – небьющееся и непробиваемое, что графин и стаканы – тоже небьющиеся, что напитки и пиво в холодильнике не в бутылках, а только в пластиковых банках, что телевизор вовсе не телевизор, а только монитор, что дверь хоть и снабжена замком, но запирается и открывается лишь снаружи. Наконец, внимательный и опытный человек обнаружил бы хитроумно вделанные в разных местах чувствительные микрофоны и глазки телекамер.

Описанная комната располагалась на втором этаже небольшой, современной, западной архитектуры виллы, надежно укрытой от нескромных взоров со стороны автомобильной дороги каменным забором и маленьким – ровно гектар – парком. Весь участок вместе со строениями принадлежал греческому миллионеру Иоаннополусу. Впрочем, сам он никогда здесь не появлялся, только вносил аккуратно положенную сумму налога на недвижимое имущество. В местной мэрии имелся документ, из которого явствовало, что грек-миллионер сдал, видимо, за ненадобностью, виллу крупному бреденскому книгоиздателю (городок находился от Бредена всего в тридцати километрах) Гехту.

Если бы все тот же внимательный человек осмотрел кроме комнаты на втором этаже все остальные помещения как самой виллы, так и других построек на участке, он обнаружил бы много любопытного. Можно было бы только гадать, зачем книгоиздателю Гехту потребовалось все это весьма специфическое и дорогостоящее оборудование и снаряжение.

В комнате на втором этаже уже неделю жил мужчина лет сорока пяти, невысокий, худощавый, интеллигентной наружности. Осунувшееся лицо, воспаленные глаза, рассеянный взгляд и неуверенные движения давали основания полагать, что человеку этому здесь неуютно, даже скверно. Так оно и было на самом деле. Уже вторую неделю его мучили тяжелые мысли, он безуспешно пытался понять то, что произошло, что еще может произойти. И какую роль во всем этом невероятном событии сыграл и играет профессор Майкл Квятковский?

Так уж совпало по времени, что в этот самый день и час (с разницей, естественно, по поясу) об этом же размышлял в городе Минске майор Марков… Впрочем, в документах, изучением которых он сейчас занимался, фамилия «Квятковский» не встречалась ни разу. В них фигурировал некий Михаил Ружевич…

На станцию Барановичи минский поезд прибыл с большим опозданием. Легко подхватив свой полупустой чемоданчик, Михаил спрыгнул на перрон. Телеграммы о столь неожиданном возвращении в родные пенаты он не давал, потому никто встречать его не явился. Двадцатиминутная прогулка до дома в теплый майский вечер в другое время доставила бы только удовольствие после духоты и неуюта общего плацкартного вагона. Но именно в другое время. А сейчас его ожидал неприятный разговор с родителями, который неминуемо возникнет в тот самый момент, когда он ступит на порог отчего дома. Почему, да в чем дело, за что… Мать, конечно, заплачет, отец начнет расхаживать из угла в угол – тоска, да и только… Что же, придется перетерпеть. А пока что у него есть двадцать минут, чтобы придумать самую первую фразу в свое оправдание.