Шмидт поднял голову и поразился выражению его лица… Фишер стоял, склонившись над лейтенантом, и не отрывал взора от девушки. Потом он заговорил. Голос его был мягок и доброжелателен, но натренированное ухо Шмидта безошибочно определило в нем сильнейшее волнение.

– Фрейлейн Савельева приехала в этот город из Москвы?

– Да, – подтвердила Паша, – после окончания института, по распределению. Я уже рассказывала об этом господину обер-лейтенанту, об этом написано во всех моих документах.

– Правильно, фрейлейн, правильно, – замахал руками Фишер, – мы знаем. Скажите, а немецким языком вы так хорошо овладели тоже в Москве?

– Я изучала язык в институте, он входил в программу, но по-настоящему заговорила только здесь, на работе мне все время приходится говорить по-немецки.

– Похвально, очень похвально, – довольно кивнул головой Фишер. – Что ж, фрейлейн, продолжайте так же добросовестно работать, как работали до сих пор. И будем считать, что ваш вызов сюда результат недоразумения. Надеюсь, вы на нас не в обиде?

И он добродушно улыбнулся.

Паша устало провела ладонью по лбу.

– Нет, что вы… Господин обер-лейтенант был очень любезен.

– Вот и хорошо, фрейлейн. Предупреждаю вас только: вы никому не должны рассказывать, о чем с вами говорил следователь. Вы меня понимаете?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Шмидт, выпишите фрейлейн Савельевой пропуск на выход.

Обер-лейтенант был потрясен. Он всяким видывал своего шефа, но вот таким, превратившимся в заботливого папашу, – впервые.

Савельева вышла… Шмидт повернул голову и снова поразился очередной метаморфозе. Теперь Фишер вовсе не походил на доброго дядюшку из старых немецких сказок. Лицо его было жестким, словно гипсовая маска. Глаза за толстыми стеклами торжествующе блестели. Он схватил телефонную трубку и торопливо набрал номер:

– Роот? У вас сейчас находится Савельева, да не повторяйте за мной, черт вас подери! Задержите ей возвращение документов минут на двадцать.

Не вешая трубку, нажал на рычаг и набрал другой номер. Шмидт знал его тоже – управление гестапо.

– Обер-штурмфюрер Рунге? Да, это я. Приказываю: свободных агентов наружного наблюдения к тюрьме. Оттуда сейчас выйдет Прасковья Савельева. Не спускать с нее глаз ни днем ни ночью! Отметить и провести все ее контакты. О результатах докладывать мне каждый час, в случае необходимости звоните домой. Да, даже ночью. Все.

Фишер положил трубку на рычаг и взглянул на обер-лейтенанта. Хрипло рассмеялся.

– Не волнуйтесь, Шмидт. Вас я тоже без дела не оставлю. Срочно достаньте солдатский мундир и пилотку самого маленького размера, разыщите в гарнизоне унтер-офицера Юнга и распорядитесь, чтобы из криминалистической лаборатории доставили слепки.

– Какие слепки? – непонимающе переспросил Шмидт.

– Идиот! – взревел Фишер. – Те, что оставил на складе советский диверсант! Неужели до вас не доходит, что именно с ним вы, бездарный тупица, болтали здесь три часа о всякой дребедени?!

17

Да. Это было то, что называется интуицией разведчика. Вначале, войдя в кабинет Шмидта, Фишер не обратил особого внимания на задержанную, робко сидевшую на краешке табурета. Но потом пригляделся к ней повнимательнее и увидел то, что прошло мимо внимания Шмидта. За внешней беззащитностью девушки он угадал недюжинную внутреннюю твердость, за простодушием – ум и, что очень важно, определенную линию поведения, чего никогда не наблюдал у людей, задержанных действительно по недоразумению. Он быстро из-за плеча Шмидта прочитал протокол допроса и заинтересовался еще больше.

Комсомолка, закончившая институт в Москве… Знает немецкий язык и работает в немецком учреждении, к тому же важном. Фишер мгновенно понял, насколько ценным мог бы быть такой человек для советской разведки.

И внешность: округлое лицо с четкими чертами, короткая прическа, худенькая гибкая фигурка, по всему чувствуется – сильная и ловкая. Да переодень ее в мужскую одежду – и не отличишь от полуподростка-полуюноши, какого описывал унтер-офицер Юнг… Он незаметно разглядел ноги девушки: обувь, конечно, грубая и некрасивая, но ступня не больше тридцать пятого размера, значит, сапог – тридцать шестого. Слепки следа были именно тридцать шестого. Понятно, почему подошвы нестандартного рисунка – мужские сапоги этого размера в армию не поступают. Форму подогнать нетрудно, а сапоги в темноте не различишь. Фишер разглядел и ладони: небольшие, но широкие, сильные, привычные к физической работе.

Он распорядился отпустить Пашу домой, но под неотступным наблюдением секретной службы.

Фишер имел в виду дать Паше свободной жизни не больше двух суток. Он рассудил, что если эта девушка действительно тот солдатик, который участвовал в похищении снаряда, то она постарается или немедленно покинуть город, а это будет против нее серьезнейшей уликой (после снятия всех обвинений зачем бежать?), или – самое желательное – постарается дать знать об аресте своим сообщникам, и тогда он, Фишер, накроет всю группу одним махом.