Читаем Неволшебник полностью

Никак не удавалось ему сосредоточиться, и он переводил взгляд то на плёнку, то на киноэкран за стеклом. Наконец, он присел, согнув колени, и непринуждённо швырнул тетрадь в горку ко всему остальному. Он выскреб рукой из кармана коробку спичек и принялся старательно пытаться её зажечь. Для этого он выбросил несколько спичек из коробки и, прилагая к этому всю возможную точность собственных движений, занялся нанизыванием одной из выпавших спичек на свою руку. Он сломал не одну спичку, но, наконец, он вонзил одну из них в себя и зажёг всю коробку. Пожалуй, что даже с уважением ко всему былому он толчками руки постепенно пододвинул горящую коробку к кончику выбивающейся из кучи плёночной ленты. Плёнка воспламенилась, позволив огню пережёвывать Алёшины воспоминания и переваривать их в пепел. На лице Алёши возникло выражение облегчения, даже радости. Он продолжал так сидеть и, казалось, не думал уходить. Пламя перепрыгнуло на другой конец плёнки, становясь всё прожорливей. Алёша смотрел на эту горящую кучу плёнки как на решённое дело и наблюдал за разрушением подобно умирающему больному, греющемуся в тёплых лучах последнего для него заката.

Как с ностальгией, Алёша осматривал всю комнату. Сколько было пережито и перенесено им здесь, и всё это подходило к концу. Плёнка, кресло, окно… И вдруг взгляд пал на что-то маленькое, лежавшее под консолью регуляции звука и выступавшее из тьмы. Алёша подкрался и достал оттуда оторванную часть собственной руки, недавно им спрятанную, но там же и забытую. Лицо Алёши охватил резкий страх, но вместе с ним пришла и ясность в глазах. Алёша схватил этот комочек себя, выдернул несколько лент ещё не воспламенившейся плёнки, выхватил из огня ещё не уничтоженную пламенем свою тетрадь и покинул «Дружбу», в течение двух часов сгоревшую дотла.

Рисунок девятый

Общество в буквальном смысле лепит тех, кто его составляет, а значит, лепит самого себя. Тем, кто верит, что оно само представляет собой что-то однозначное, неизменное и объективное, удивительно узнавать, что не только попавший в общество пластилин лепится по общественным порядкам, но что и он некоторое время спустя начинает лепить других пластилинов тем же образом, как и его самого слепили когда-то. И вот, по мере расширения общественной лепки, обобщённая пластилиновая масса, в сущности, показывает своей лепкой и то, каким она хочет видеть себя сейчас, и то, каким она считает её общество должно быть, то есть в будущем. Это не только определяет лепку новых пластилинов, но и требует какой-то веры. А вера, по своей сути, слишком личное и в некоторой степени уникальное явление, для каждого пластилина неодинаковое и этим нагоняющее на слепленный и лепящий народ страх разобщения и разъединения. Поэтому вместо того, чтобы верить, обычно предпочитают уповать. И разница здесь в том, что упование содержит в себе веру, но никогда не безусловную; вера – элемент упования, но не верой движимо упование, а только желанием поиметь с веры выгоду, задобрить высшую силу, иными словами угодить богу. И то общество, в котором жил Алёша, не предлагало бога ни в какой конкретной форме. Возможно, богом было чувство отрегулированного нерушимого порядка, а возможно, что и чувство коллективного сплочения против пластмассы оказывалось для пластилинов и пластилинок нужной им, незыблемой религией. Но какой бы то ни было веры, не доведённой до религиозного собственничества в отношении того, на что уповали, или защитнической агрессивности против всякого инаковерующего, всё же, не было. Это краткий пересказ нескольких записей, которые Алёша оставил в дневнике в те дни, когда обустраивал только что выкупленный строительный завод в будущий кинотеатр, название которому ещё не родилось в его сознании.