Читаем Невидимый враг полностью

И когда медленное, медленно, словно боюсь сломать что-то внутри себя иду в огород нарвать малины. Мне она очень нужна сегодня, Гордевид любит, а я должна сделать так, чтоб получился мой план…

И когда спускаюсь в лабораторию, чтобы изготовить зелье.

И когда отмеряю дрожащими руками порошки.

И когда у меня в третий раз ничего не получается, потому что мысли мои совсем не там, где должны быть. Ничего. Я начинаю заново. И в четвертый раз, и в пятый — когда варево перекипает и тонкие настройки для приготовления снова не получаются.

Он смотрит. Но не приближается, как я и просила.

Зелье у меня получается лишь с седьмого раза. Только теперь я в полной мере понимаю смысл запрета друидам иметь семью и любить. Потому что невозможно качественно выполнять свои обязанности, когда голова занята совсем другим. Там, в этой голове, совершенно не остаётся места ни для чего другого. Впрочем, скоро всё снова вернётся на круги своя. И надеюсь, я смогу стать прежней. Ведь Таарну будет нужен его друид.

Осторожно несу пузырящуюся золотистую жидкость в тонкой пробирке на кухню. Хорошо, догадалась крышечкой накрыть, иначе непременно бы половину расплескала, ощущая лопатками Взгляд.

Чужак ничего не спрашивает — он больше даже не притрагивается к моим тетрадям. Никаких вопросов. Но я зачем-то решаю пояснить.

— Надо… испечь пирог Гордевиду. Он очень любит мой с малиной. Я… добавлю туда зелье благодушия. Моё… очередное изобретение. Это чтобы он расслабился и не обращал ни на что внимания. Иначе может почуять твоё присутствие. Я… изобрела это зелье давным-давно. Во время войны. Мне казалось, что если я смогу сварить такое зелье и всех напоить, все станут добры друг к другу и войны прекратятся. Дура, да?

Молчание мне ответом. А что тут отвечать? Дура и есть.

Замешиваю тесто.

Пеку пирог.

Солнце уже высоко над головой, когда мы пускаемся, наконец-то в путь — я чужак, который следует за мной на отдалении, но больше не петляет и не кружит, никуда не уходит, идёт точно за мной след в след.

Путь до хижины Гордевида долог, но я не позволяю себе делать частых привалов — хочется скорее всё решить. Скорее разрубить этот узел и освободиться.

Священная роща встречает нас торжественным перезвоном цветочных лепестков на высоких кронах. Оглушающая красота этого места всегда заставляет мою душу восторженно притихнуть, словно птицу, прикорнувшую на ветке в ожидании рассвета. И сегодня меня охватывает то же чувство — даже сильнее, острее. Потому что у меня есть с кем его разделить.

— Посмотри на это. Посмотри. Разве может быть что-то прекраснее? — шепчу тихо, но знаю, что он услышит. — Это душа Таарна. Прошу тебя, не разрушай её. Когда ты уйдёшь отсюда, унесёшь с собой её частичку. Так бывает со всеми, кто приходит сюда. Пусть она останется залогом мира. Что возможен всё же мир между нашими народами.

Он конечно же мне не отвечает. Глупо было бы ждать иного.

…Гордевид съедает мой пирог до крошки, и задумчиво смотрит в окно, подперев кулаком подбородок. Кончик длиннющей седой бороды заправлен за пояс. Кустистые брови нахмурены, но постепенно складка разглаживается. Но даже мой пирог почти бессилен — учитель чем-то сильно обеспокоен.

Я незаметно открываю окно. Чужак там, и я надеюсь, что так он услышит каждое слово.

— Учитель! Я пришла спросить тебя кое-о чём, — начинаю, наконец, так нужный мне разговор.

— Говори, дитя моё! Да поспеши. Ты должна вернуться домой до наступления темноты. А лучше ушла бы ты жить к брату, как он просил…

— Расскажи мне ещё раз одну из своих историй. Как умерла колдунья по имени Ашайя?

Дедушка вздрагивает и смотрит на меня своими прозрачными глазами, похожими на зимнее, бесконечное небо Таарна.

— Зачем тебе?

— Надо, раз спрашиваю. Пожалуйста! Мне… очень хочется узнать.

На секунду взгляд старика поволакивается дымкой. Зелье действует. Он вздыхает.

— Я убил Ашу. Своими собственными руками. Потому что должен был защитить дорогих моему сердцу людей. Твоего брата и его жену. Она последовала за ними в Таарн из самой Империи, чтобы уничтожить. Она не оставила бы нас в покое. Я пытался с ней поговорить, но она не слушала. Напала первой. Сделала всё, чтобы у нас не было пути назад.

За окном так тихо, что кажется, замер даже ветер.

Учитель погружается в воспоминания и кажется, даже больше не здесь, не со мной. Я заставила его сказать главное, быть может, чужаку хватит и этого, чтобы понять — в смерти Ашайи виновата только она сама… но мне кажется, что чего-то не хватает.

— Что ты почувствовал, когда она умерла? — спрашиваю тихо.

— Ничего, кроме скорби.

— Смерть, это всегда ужасно. Даже для такого злого человека, каким она была, — соглашаюсь я. Но учитель качает головой и на его глазах я вижу слёзы.

— Не только поэтому, дитя моё. Ты знаешь, зачем мы отменили запрет друидам любить и создавать семьи? Не только для того, чтобы ты была счастлива. Но и для того, чтобы никогда больше не повторилась трагедия прошлого. Чтобы никто и никогда больше не узнал, что случается, если люди вмешиваются в провидение. И обрывают узы, которыми соединяют сердца небесные силы.