Живущие в Вальдраде знают: все их действия — это и сами действия, и их зеркальные отображения, которым свойственно особое качество отображений, и, осознавая это, не пускают ничего на самотек, не расслабляются. И когда любовники меняют положение припавших друг к другу тел, чтоб получить как можно больше наслаждения, и когда убийца всаживает в горло жертвы нож, и чем сильнее хлещет кровь из вен, тем глубже погружает его между сухожилий,— для них важней совокупления или убийства, совершаемого ими в тот момент, соитие или преступление их ясных, холодных двойников.

Зеркало то повышает значимость вещей, то отрицает ее. Не всё, что в надзеркалье выглядит достойно, выдерживает испытание отражением. Эти близнецы неодинаковы, поскольку всё, что есть или случается в Вальдраде, несимметрично, каждому лицу и жесту соответствуют обратные их отражения. Две Вальдрады, непрерывно глядящие одна другой в глаза, существуют друг для друга, но любви друг к другу не питают.

...

Великий Хан, увидев во сне город, описывает его Марко:

— Порт обращен на север и не знает солнца. Пристань расположена довольно высоко над темной, бьющейся в фальшборт водой, к которой сводят скользкие от водорослей каменные лестницы. Пропитанные дегтем лодки ждут на швартовах отплывающих в море, а те на пристани никак не попрощаются с родней. Прощаются без слов, но со слезами. Холодно, но головы у всех покрыты шалями. Оклик лодочника обрывает затянувшуюся сцену; путешественник садится, поникнув, на носу и, отплывая, смотрит на оставшихся на суше; вот с берега уже не различить его лица; туманно; лодка подплывает к кораблю, стоящему на якоре; фигурка поднимается по лесенке и исчезает; слышно, как скрежещет о клюз якорная цепь. Оставшиеся встали на откосах дамбы, чтобы провожать корабль взглядом, пока тот не скроется за мысом; вот в последний раз прощально помахивают платками.

— Отправляйся в путь, осмотришь все берега, поищешь этот город,— говорит Кублай.— Потом расскажешь, правда все это или нет.

— Прошу прощения, мой господин, наверняка я рано или поздно высажусь на том мысу,— ответил Марко,— но только не вернусь, чтоб рассказать об этом. Твой город существует, и секрет его довольно прост: ему знакомы лишь отбытия, но не возвращения.

IV

...

Зажав в зубах мундштук из янтаря, прижавшись бородой к нашейнику из аметиста, нервно изогнув большие пальцы обутых в шелковые туфли ног, слушал Кублай-хан отчеты Марко Поло, не поднимая глаз. В эти вечера на сердце у него был камень.

— Городов твоих не существует. Быть может, никогда и не существовало. Наверняка и не будет никогда. К чему тешить себя сказками? Ведь я прекрасно знаю, что моя империя разлагается, как труп в болоте, который заражает и ворон, клюющих его, и бамбук, удобряемый гнилостной жижей. Почему ты ничего не говоришь об этом? Зачем ты, чужеземец, лжешь императору татар?

Венецианец не противоречил мрачному настрою властелина: