В комнате становится почти совсем темно. Говорят, во французском языке это время суток называется entre le chien et le loup — между псом и волком. Сначала садится солнце, потом сгущаются сумерки, а когда небо достигает того оттенка темно-синего цвета, который не до конца еще превратился в черный, пес удаляется и волк уже поджидает своего часа, готовый показаться из-за угла. Смутная тень во мраке может обернуться как другом, так и врагом. Интересно, сколько он длится, этот миг, не принадлежащий никому? Я смотрю в окно, на дерево, которое заслоняет почти весь вид. Этот ясень с почти голыми, вопреки времени года, ветвями, превращает небо в плохо пригнанные друг к другу куски головоломки. Они мало-помалу утрачивают свои очертания. Так вот он, тот миг, когда должен показаться волк? Когда ветви начинают сливаться с небом?

Вот он?

Или я его пропустил?

Когда я увидел ее на следующую ночь, мне пришлось обхватить голову руками, пока не прошло чувство, будто меня выворачивают наизнанку. Я даже не знаю, зачем я туда пришел — обратно в тот дом, который мы покупали вместе и делили друг с другом.

Надо жить дальше, надо двигаться вперед, как твердят мне все. Но я человек привычки. Я привык любить ее. И вообще, где оно, это вперед, куда мне предлагается двигаться?

11

Джей-Джей

Я твердо решил: когда вырасту, уеду жить во Францию. Интересно, удастся мне уговорить маму перебраться сюда вместе со мной? Конечно, придется хорошенько подучить французский: каждый раз, когда я пытаюсь что-то спросить, я понимаю, что говорю далеко не так хорошо, как считал. Вот интересно, наша «француженка» сама-то хоть раз в жизни была во Франции? Она все говорит абсолютно не так, как это делают французы. Сказал бы ей кто-нибудь, что ли.

За день до того, как мы возвращаемся в старую нудную Англию, у бабушки день рождения. Ей стукнуло пятьдесят восемь. С одной стороны, вроде бы жуть как много, а с другой стороны, не так уж и много, наверное, — по сравнению со всеми этими древними стариками, которыми кишит Лурд. Когда мы еще были там, я купил ей подарок. До нашего отъезда я не успел ничего сообразить, так что рискнул и отложил покупку подарка на потом, хотя и понимал, что это может закончиться плохо. К счастью, в Лурде оказалась уйма подарочных магазинов. Почти везде продают религиозные штуки: бесчисленные статуэтки Марии, грота и святой Бернадетты (Бернадетты всегда меньше и дешевле Марий). В одной такой лавке ба засмотрелась на несессер с изображением грота. Еще на нем была надпись: «Ощути чистоту святости!» Внутри оказалась мочалка, пена для ванн, мыло, и на всем были шутливые этикетки типа «Не все молиться, не грех и помыться», «Нечестивы нечистые!». Ба так хохотала, что не могла остановиться. Они как будто говорили: «Хотя мы и христиане, у нас есть чувство юмора!» Так что я вернулся в лавку один и купил для нее этот набор. Еще я купил эмалевый браслет для мамы и пакетик мятных леденцов на святой воде (наверное, это для тех моментов, когда у тебя дьявольски пахнет изо рта?).

Когда ба разворачивает подарок — мне пришлось разыграть в лавке целую пантомиму, чтобы объяснить, что мне нужно завернуть его в красивую бумагу, — она сначала хмурится, а потом улыбается и обнимает меня. Я не понимаю, по душе ей подарок или нет. В лавке мне казалось, он по-настоящему ей понравился, но теперь я в этом не уверен. Впрочем, ей больше никто ничего не подарил, кроме Кристо, да и то это я купил ей подарок от него — такое небольшое зеркальце, какие женщины носят в сумочке, в эмалевой оправе с голубыми цветами. Очень хорошенькое. Развернув его, она с улыбкой наклоняется поцеловать Кристо. Тот радостно сияет. Она явно понимает, что это не Кристо купил его. Может, думает, что это был Иво, хотя уж она-то должна его знать. Дед Тене твердит: «Девочка, тебе ни за что не дашь больше двадцати одного», она смеется, потому что это неправда, но видно, что ей лестно. Даже Иво улыбается и поздравляет ее с днем рождения. В кои-то веки все в сносном настроении.

Я не могу отделаться от ощущения, что мы все как будто затаили дыхание в ожидании чего-то. Мы должны вести себя наилучшим образом, потому что ждем чуда, и не должны сделать ничего, что могло бы его спугнуть. Я поглядываю на Кристо: нет ли в нем каких-нибудь изменений? И все остальные наверняка заняты тем же самым. Знаю, его искупали в святой воде всего несколько дней назад, и все равно не удержаться. С подобными вещами ждешь, что они случатся сразу: парализованные встанут из своих колясок и пойдут, а слепые прозреют. Но пока я не вижу никаких перемен; наверное, нужно подождать. Или все это чушь собачья, а так думать мне совершенно не хочется.