Читаем Неудержимолость полностью

Неудержимолость

Я смотрю в окно. Там лето всех стран на свете.Я ношу печаль. Такое уже не носят.Я стою снаружи. Очень холодный ветер.Говорю себе: ничего, никого не бойся.За окном квартира, в квартире так много счастья.Там танцуют, а я в старушечьей мерзну шали.Там поют. Голоса разбирают меня на части.А ведь когда-то меня туда приглашали.В этом светлом окне мелькают такие лица!Я кленовые листья и я опадаю в лужи.Я могла бы там поселиться и веселиться,но тогда мне был нужен холод. Теперь не нужен.Значит, стоит, наверно, заново попытатьсяпостучать и войти. Сил нет, как здесь промозгло.Я подхожу к окну и зеркально, пальцемвывожу: «Привет. Впусти меня, я замерзла».Мне добраться бы до сердца, не до кровати.Стать спокойнее растамана, монаха, Будды.Рядом – дверь.И мне ее открывают.Я вам буду писать оттуда.Или не буду.Буду счастлива вечно и не одна отныне.В личное небо пара подъездных лестниц.Белый снег заметет окно изнутри.И вы не угадаете ни слова из нашей песни.

«Жизнь хороша, и жить так хорошо…»

Жизнь хороша, и жить так хорошо.Справлять очередные юбилеи,горбатиться над текстами, болея,как водится, и телом и душой.Смотреть, как ночь, от холода белея,за окнами становится большой.За пазухой не паспорт – паспартудержать со всем словесным чёрным налом.Созваниваться, зная, что по туокраину столицы ждут сигнала;и голос от Обводного каналаберёт очередную высотувторого этажа студгородка,чтобы достигнуть слуха адресата.И полуфабрикат считать прасадом,вином – бутылку из-под молока,а тошнота – от Бога и от Сартра —не лечится, не лечится никак.Но что нам Сартр, но Сартру мы на что?Родившиеся в двадцать первом веке,до университетской белой Меккимаршрутки непокладистые ждем,умея потеряться в человекехэмингуэйской кошкой под дождем.Из города в другой придумать дверьникто еще, увы, не догадался.Кто приготовит чай, повяжет галстук,причешет мысли в светлой голове?Зачем Господь так сладко надругался,запараллелив наши жизни две?Я скатываюсь в подростковый слог,как в снег лицом с американской горки.Соседи снизу разорались: «Горько!»а я им заливаю потолокречами для тебя, и мне нискольконе жаль закончить этот монолог.Постскриптум должен выйти из себяи, проскрипев зубами, удалиться.Так хочется сесть в поезд на столицу,хотя бы на сидячий наскребя.И думать, не найдя цветка в петлице,достойны листихи моитебя.