Читаем Неудачник полностью

— Теперь они разрешают первокурсникам преподавать литературу для старших классов? — говорит Лоусон. Это вызывает приглушенный смех со стороны остальных учеников в классе.

— Я раздаю копии учебного плана с фотографией моих водительских прав, — невозмутимо отвечает мистер Гудвин. — Пожалуйста, возьмите один и передайте его обратно.

Мистер Гудвин молод. Двадцать с небольшим. Очевидно, он слышал это достаточно, чтобы иметь чувство юмора по этому поводу.

— Как Инферно Данте может быть современной литературой? — спрашивает Лоусон, заглянув в учебный план.

— Среди прочих работ мы будем изучать влияние Данте на путешествие героя и современные романы, такие как «What Dreams May Come» Ричарда Мэтисона, — говорит мистер Гудвин, записывая номера страниц на доске.

— О, да. — Лоусон ухмыляется. — Я видел эту книгу. Дженнифер Коннелли трахается задницей к заднице на двустороннем дилдо с проституткой.

Комната, полная старшеклассников, коллективно подавилась смехом. Мистер Гудвин делает паузу у доски, повернувшись к нам спиной.

— Вы думаете о фильме Даррена Аронофски «Реквием по мечте» по роману Хьюберта Селби-младшего. — Мистер Гудвин поворачивается и садится на угол своего стола. — Интересно, что он также вышел в 1978 году, в тот же год, что и «Что может присниться» Мэтисона. Оба интимные и интенсивные психологические исследования человеческого спуска в ад, в прямом и переносном смысле.

— Очаровательно. — Лоусон временно затихает, но не успокаивается, отвечая с мягкой угрожающей ухмылкой за то, что ему не удалось вывести учителя из себя. — С нетерпением жду этого.

Если бы этот обмен мнениями произошел в какой-нибудь из моих старых школ, парня бы пристегнул двухсотфунтовый полицейский и вывел за собой, оставляя след от мочи. Это более занимательно.

Лоусон проводит остаток урока, проверяя свои границы, прощупывая края того, что мистер Гудвин будет терпеть, прежде чем впасть в холодный пот или выгнать его. К тому времени, когда урок милосердно заканчивается, у меня сложилось впечатление, что все остальные вторгаются в какую-то странную прелюдию, происходящую между этими двумя.

Позже, выходя из нашего класса истории в конце дня, Фенн скомкал рубрику для эссе и бросил ее через плечо. — Это полный бред. Кто задает сочинение в первый день?

Десять глав и две тысячи слов к пятнице. Как будто у нас нет других занятий, о которых нужно беспокоиться.

— Садист, — отвечаю я. Я перевешиваю ремень своей сумки-мессенджера, выданной Сандовером, на другое плечо. — И что это место имеет против рюкзаков? Почему я должна носить здесь сумочку? Чертовы садисты, все они. — Я качаю головой. — Увидимся в общежитии.

— Что? Нет, черт возьми. — Фенн дергает за мою мужскую сумку, когда я пытаюсь увернуться. — Ты пойдешь со мной.

— Куда?

— У меня тренировка по футболу. Ты должен пойти потусоваться.

— Типа посидеть на трибунах с подружками и фанатками? Извини, я пас.

Мы выходим из задней части здания в ту часть кампуса, которую я еще не исследовал. Огромные старые деревья затеняют газон и кирпичные дорожки, ведущие к комплексу спортивных площадок. Даже в тени массивных дубов там жарче, чем на капоте автомобиля Indy, и мои носки пропитываются потом. Я снимаю пиджак и галстук. Фенн качает головой, зная, что утром он снова будет смотреть, как я вожусь с ним.

— Хорошо. Остановись, — приказывает он. — Хватит ходить. Нам нужно поговорить.

Я проглатываю вздох. — Правда?

— Да, — говорит он, скрещивая руки на груди.

— Господи, ты такая королева драмы. Ладно. Иди.

— Ты симпатичный чувак, — начинает он.

— Ты пристаешь ко мне?

— Называй как хочешь.

У меня вырывается вздох.

— Я просто говорю, что ты симпатичный, а это значит, что нет никакого оправдания тому, что ты ленивый, малоподвижный, асоциальный засранец. Ты мог бы клеить девчонок направо и налево, если бы приложил усилия. Например, те рваные джинсы и толстовки, которые ты носишь? Я понимаю. Бунтарь без причины. Круто. Но у меня есть репутация, которую нужно поддерживать…

— Подожди, ты про себя? — вклинился я, мой тон был сухим.

— Конечно, про себя. — Он звучит раздраженно. — Я не могу быть братом странного одиночки. Одно дело, если бы ты был уродливым — тогда бы все видели твою антисоциальную сущность и думали, что ты один, потому что я не хочу иметь с тобой ничего общего. Понимаешь, о чем я?

— Не совсем.

— Но нет, ты чертовски красивый. И теперь все качают головами, думая, почему этот парень не хочет охладеть к Бишопу? Ну, пошел ты, Ремингтон. Не в мою смену. Это ведь не убьет тебя, если приложишь усилия?

— Почему меня должна волновать твоя репутация?

— Тебя ничего не волнует, — ворчит он.

Он не ошибается. Я никогда не заботился слишком глубоко о дерьме, за исключением, может быть, моей техники. Разбейте мои мониторы и посмотрите, как я переживаю. Но все остальное, друзья, школа, девчонки… Я плыву по течению, никогда не вкладывая слишком много сил в одну конкретную вещь. И что в этом плохого? Я занимаюсь своим делом и делаю свое дело. Если бы больше людей следовало моему примеру, возможно, мы были бы ближе к достижению мира во всем мире.