Читаем Нет возврата полностью

Какой же унылой и однообразной была эта жизнь, если ему не понравилось в Дублине! Бесконечное наведение чистоты в казарме, бессмысленное надраивание пуговиц до блеска… Караулы в морозные ночи и под проливным дождем… А самым большим развлечением на скудное солдатское жалованье было попить пивка в гарнизонной столовой – не очень-то разгуляешься. Общаться с католическим населением почти не приходилось, и он вздохнул с облегчением, когда по истечении двух лет его перевели во Фландрию… Вообще-то было непохоже, чтобы этот медлительный, неуклюжий увалень когда-либо радовался или грустил в своей жизни.

– Неужели так ничего интересного и не произошло за все время службы? – спросил я, почти не надеясь услышать в ответ что-нибудь занимательное.

– Только раз, – подумав, сказал он.

– Что же?

– Смертная казнь, – ответил он, не отрываясь от ужина.

Бернадетта отложила в сторону ложку и замерла, опасно насторожившись. От нее повеяло холодком. Однако не понимавшая ни слова мадам Прис вместе со своим не отличавшимся особой чуткостью супругом ничего не заметили. Но мне-то непременно нужно было остановиться…

В те годы множество людей было казнено. Обыкновенных убийц вешали в тюрьме Маунтджой палачи, но только вешали – не расстреливали. Казнили, бывало, и солдат британской армии, повинных в убийстве или насилии. А вот вешали их или расстреливали по приговору военного трибунала – этого я не знал.

– А вы не помните, когда именно происходила эта казнь? – спросил я.

Бернадетта сидела, оцепенев.

Мистер Прайс поднял на меня свои ясные детские голубые глаза, покачал головой…

– Это было так давно…

Похоже, он действительно забыл. Я не мог заподозрить его в неискренности.

– Вы сами участвовали в расстреле?

После ставшей уже привычной паузы он утвердительно кивнул.

Я мог только догадываться, что это значит – принимать участие в расстреле… Прищурив один глаз, целиться из винтовки в белую рубашку человека, привязанного к столбу. По команде нажать на спусковой крючок, услышать звук выстрела и ощутить отдачу в плечо. Увидеть белое, как мел, лицо и тело, бессильно повисшее на веревках. Слава Богу, что в моей жизни такого никогда не было и не будет…

– Все же попытайтесь вспомнить, когда это было, – продолжал настаивать я.

Он начал с усилием вспоминать, в самом деле очень стараясь. По его лицу было видно, какого труда это ему стоило. Наконец он сказал:

– В 1916-м. Кажется, летом.

Я через стол наклонился к нему и коснулся его руки. Он взглянул на меня открыто – без всякой хитрости.

– Вы не помните… может быть, попробуете вспомнить… кто был этот человек?

Я хотел от него слишком многого. Как он ни пытался, вспомнить не удавалось. Наконец он покачал головой:

– Уж очень давно это было…

Бернадетта вдруг резко поднялась с места. Натянуто, но вежливо улыбнулась хозяйке.

– Я пошла спать, – бросила она мне. – Не засиживайся слишком долго.

Я поднялся к ней минут через двадцать. Мистер Прис устроился в кресле около очага. Он не читал, не курил, а просто сидел и спокойно смотрел на языки пламени.

Хоть в комнате было темно, возиться с керосиновой лампой не хотелось. Луна светила в окно и, раздевшись с ее помощью, я лег в постель.

Бернадетта лежала неподвижно. Я знал, что она не спит и думает о той, полной надежд, весне 1916 года, о пасхальном воскресенье, когда маленькая горстка борцов за независимую Ирландию захватила почтамт и другие главные здание города.

Я знал: она думает о солдатах, которых призвали подавить восстание ружейным и артиллерийским огнем. Рядовой Прайс в этом побоище не участвовал – иначе он помнил бы грохот выстрелов, дым, суматоху, мертвых и смертельно раненных, лежащих на булыжной мостовой ирландцах и англичанах… Мятежники потерпели тяжкое, позорное поражение. Англичане с презрением сорвали водруженное ими зелено-оранжево-белое знамя. Сегодняшние школьники, воспитанные на мифах, ничего не знают о том, как жители Дублина – и среди них беднейшие из католиков – с негодованием швыряли комья грязи в мятежников, когда, закованных в кандалы, их вели в порт для отправки в ливерпульскую тюрьму.

Все бы так и кончилось, если бы британские власти между 3-м и 12-м мая не вынесли безумного по своей нелепости решения о казни в тюрьме Килмэйнхэм шестнадцати вожаков. Страна стала иной, нация переродилась еще до конца года, и на следующих выборах в 18-м сторонники независимости одержали полную победу. После двухлетней освободительной войны Ирландия, наконец, обрела независимость.

Бернадетта чуть заметно пошевелилась. Она все еще была погружена в свои мысли. Я знал: она думает о том же, что и я…

Холодный майский рассвет. Солдаты, марширующие от казарм к тюрьме. И осужденный, которого подводят к врытому у дальней стены столбу.