— Что ты, Божья душа, — ласково говорил поп, гладя отрока по взъерошенной голове, — для чего мне холоп. Я сам себе холоп. И постираю, и почищу. Силы Господь пока дает. Вижу, вижу, стосковался ты. Дела душа твоя просит, а дела ей нет. Ну да ничего, еще найдешь свое дело. Твой труд во спасение от тебя не уйдет.

Он перекрестил Несду, мягко отстранил от себя и ушел со двора.

Захарья окликнул сына.

— Чего столбом стоишь. Иди обуй сапоги. Едем уже.

Вслед за детьми пустилась в рев Мавра. Она кинулась на грудь мужу и криком кричала, чтобы взял ее и чад с собой.

— Пропадем без тебя, Захарьюшка! Да как же я детей без тебя растить буду? Сгибнем все. Не меня, так сына, кровинку, пожалей! Возьми с собой в Чернигов…

— Дура! — злился Захарья, стоя с опущенными руками и глядя в сторону. — Куда вы там мне. Сам не знаю, как устроюсь… Да не реви, глупая баба! Не сгибнете. Даньшина Любава вас приветит. Ей одной в дому скушно небось.

— То-то скушно! — снова взвыла Мавра. — А как полюбовник у ней объявится, нам куды тогда? А ежели уже объявился, нас, может, и на двор не впустят.

— Что говоришь-то?! — Захарья отодрал от себя жену. — Любава блядничать не станет. А коли выйдет снова замуж… так и вы ей не чужие. Да и то когда это будет. Вернусь я. Пройдет у князя зуд, и вернусь. Не навек ухожу… Ну все. Поревела и будет. Дай хоть с детями попрощаюсь.

Он подхватил Баску, сгреб в охапку Добромира. Несда обнялся с мачехой. В сердце ему стукнулось смутное предчувствие, что больше никогда не увидит ни ее, ни сестрицу, ни братца.

— Матушка! — слезы полились из его глаз.

— Будет, будет, — прошептала она. — Не малой уже. Отца сбереги мне. Слышишь? Сбереги! Не то прокляну. Знаешь ведь, что такое муж для жены.

— Знаю, матушка. Оттого и не оженюсь никогда.

Мавра взяла его за плечи, посмотрела изумленно, попутно отметила, как он вырос за зиму, стал почти одного с ней роста.

— Мал еще рассуждать о том. Придет срок, оженишься. Бобылей боги не любят. Да и какой от них толк на земле.

Захарья крикнул, чтоб садились в телеги. Несда оглянулся на дом, снял шапку и поклонился до земли. То же проделал отец.

Ворота распахнулись.

— Ну, помогай нам Бог… и боги.

Мавра с плачем заклинала домового духа, чтоб сохранил двор и хоромы до их возвращения, не допустил чужаков, уберег от пожара и иной беды. Всех холопов забирали с собой, лишь для заботы о скотине оставили одного, колченогого. А в поварне и в светлой горнице, на крыльце и в подклети расставили плошки с угощеньем для домового хозяина — со сладкой кашей и молоком.

18

После бегства Всеслава берестовский огнищный тиун Гавша Иванич распустил своих отроков по домам. Сам перебрался в Киев, в собственные, ставленные зимой хоромы у Михайловой горы и сидел там тише воды, ниже травы. Проклинал князя, избивал холопов и пил брагу. Иного ничего на ум не шло. Так и досидел до прихода Мстислава, а о резне на Подоле узнал от челяди, у которой уши всегда полны молвой. Что князь лютует на чернь, Гавшу не волновало. Не заботили его и страхи, что молодой князь станет потрошить дворы житьих и нарочитых людей. Не станет. Хотя и среди них сыскались тогда те, кто кричал против Изяслава. А вот разобраться с берестовским тиуном, скакнувшим из дружинных отроков в огнищные управители, Мстислав непременно пожелает. Едва прознает об этом, велит: а подать мне сего скакуна, да побыстрее — не терпится узнать, за какие труды он на такую высоту возведен и на отчинное княжье село посажен! Тут и выяснится, что труды те были вовсе не праведные. Найдутся сразу и видоки с послухами, которые видели его у поруба Всеслава и слышали, как он поносил Изяслава.

От плохих предчувствий Гавша сильно затосковал, закручинился. Размыслив недолгое время, он оделся понезаметнее, сел на коня и поехал к митрополичьему двору.

Левкий Полихроний встретил его без радости. Они перестали делить друг с другом ложе еще зимой, и с тех пор прониклись друг к другу презрением. Но оба добавляли к этому чувству долю снисхождения, ибо нуждались один в другом. Гавше требовались советы многоопытного комита. Исаврянину нужна была своя рука на княжьем дворе, в старшей дружине.

Комит отвел Гавшу в свой клетский покой, запер дверь. Не садясь, сложивши руки на груди, осведомился:

— Ну? Прищемили хвост?

— Вот-вот прищемят, — уныло кивнул Гавша, опускаясь на ларь, крытый лисьей шкурой. — Может, мне в Полоцк податься? Или уж сразу в Муром. — Он скривился. — Там, слышно, лесные бойники много воли берут, залегают купцам дороги. И попов, считай, нету. А?

— Нет. — Левкий сел на ложе. — Ты любишь честь и славу, друг мой, а в лесных дебрях и на большой дороге этого не добудешь. Всеслав же в Полоцке, думаю, недолго усидит. Обложат его как медведя в берлоге и станут травить.

— Куда ж мне? — совсем загрустил Гавша.

Левкий достал из-под стола корчагу, плеснул в кружку. Выпил сам, налил гостю.

— В Чернигов.

— К Святославу? — Гавша поперхнулся грецким вином. — Да он ненавидит полоцкого князя не меньше старшего братца.

— Старшего братца он ненавидит не меньше, чем полоцкого князя, — с улыбкой ответил исаврянин.