Прежде чем подняться в верхний город, зашли на торг. Душило за гривну, совсем дешево, продал коня. Пешком дружиннику, хоть и бывшему, ходить срамно, тем паче в стольном граде. Но он решил потерпеть унижение, чтоб Захарья сразу увидел — кается человек и свою вину полностью признает.

В Копыревом конце жизнь текла своим чередом. Отстроились новые дома, подновились старые. Копыревский торг шумел будто бы гуще. На улице рубились деревянными мечами и играли в свайки незнакомые Несде мальцы. Меж усадеб празднично гуляли ватагами разнаряженные парни в распахнутых свитках и румяные девки в узорных душегрейках.

У ворот своего двора Несда остановился.

— Страшно, — поежился он.

— Легче в полон к степнякам, — согласился Душило.

Увидев их, дворовый челядин закричал истошно, во все горло:

— Хозяин! Хозяин!

Душило легонько стукнул его по лбу:

— Чего шумишь!

Раб сел на груду снега и затих в испуге.

Несда кинулся на шею дядьке Изоту, вышедшему на вопль челядина. На крыльце появился Захарья, к нему липла сбоку любопытная Баска.

— Не ждал, — с мрачным предчувствием молвил купец и толкнул Баску в руки выбежавшей Мавры. — Чем порадуете, гости дорогие?

…Закончив рассказ, Душило положил на стол тощий кошель, а к ногам Захарьи придвинул мешок.

— Вся прибыль, — виновато сказал он. — Ничего не утаил.

Несда не сводил глаз с отца. Он знал, что Захарья не станет кричать и ругаться — никогда этого не делал. Он, будто скряга, сбережет все горькие чувства внутри себя, а наружу выплеснутся только капли — потемневший взгляд, тоскливая усмешка, дрогнувший голос. И тягостное немногословие.

— Что в мешке? — глухо спросил Захарья.

— Череп.

Несда вздрогнул и перевел ошарашенный взгляд на храбра.

— Золотой? — невесело осведомился купец.

— Лучше. Настоящий. Конский.

Душило, единственный из всех, немного повеселел.

— И что мне с ним делать? — недоумевал Захарья. — На тын повесить?

— Нет. — Душило помотал головой. — Это ценная черепушка. Реликвиум. — Он поднял указательный палец. — Этой головой дорожил сам князь Олег Вещий.

— Ты что, Душило, умом ослабел? — раздраженно спросил купец. — Зачем мне твой череп?

— Он не мой, — проворчал храбр. — Вещему Олегу была предсказана смерть от собственного коня. Это его череп.

— Вещего Олега? — Захарья совсем сбился с толку.

— Коня. — Душило тоже начал понемногу терять терпение. — В котором змея. Которая укусила. От укуса он помер. А череп положили на могилу. Могила не в Киеве, а там.

— Где?

— У Деревяниц. Под Новгородом. Достоподлинно известно.

Душило полез за пазуху, чтобы поклясться на кресте, но не обнаружил его. Прежний потерялся из-за чудского колдуна, а приобрести новый не подвернулось случая.

— Это кто ж тебе сказал? — В Захарье взыграла киевская гордость, хотя и не природная, а нажитая.

— Да был там один, — замялся Душило, — на пугало похожий. Я думал он злой дух, а он оказался местным людином.

— А мне? Что? С этим? Делать? — вразбивку повторил свой вопрос купец, едва сдерживая то ли хохот, то ли рыданье.

Несда, отвернувшись, тихонько прыснул в кулак.

Душило вдруг задумался, запустив пятерню в золотистую, давно нечесаную и отросшую бороду.

— И впрямь… Был бы Изяслав, он бы позарился на реликвиум. А Всеслав… даже и не знаю. Может, полоцким волхвам пригодится? Или к Святославу в Чернигов отвезти? Князь Олег был воинственный. Святослав, говорят, тоже хочет… походить на пращуров.

— Сколько ты заплатил за эту кость?

— Две куны. Совсем дешево.

Захарья развязал кошель храбра и выложил на стол два дирхема.

— Возьми. И выбрось эту ерунду.

— Э… Думаешь, тот людин подсунул мне ненастоящий реликвиум? — расстроился храбр.

— Думаю, что никто больше не даст тебе за него двух кун.

Душило совсем упал духом.

— Обманул, значит, вана юмал.

Он подтянул к себе мешок и наступил на него сапогом. Раздался громкий хруст.

Несда неслышно выскользнул из горницы. В соседней клети мачеха присела за прялку отдохнуть. Тут же была подвешена люлька, по краям увешанная крохотными медными оберегами-коньками. В ней сыто сопел укутанный младенец. Несда сделал ему козу, но дитё не проснулось, только почмокало.

— Не замай, — шепотом наказала Мавра. — Крикун твой братец. Насилу убаюкала.

Но ему охота было потетешкать младеня. Он подул в розовое личико и с улыбкой, тоже шепотом позвал дите по имени:

— Добромир!

Ребенок шевельнулся, открыл глаза и, узрев над собой незнакомое лицо, взревел в полный голос.

12

От непрерывного рева младенца хотелось бежать из дома. Мавра не спала который уж день. Отец еще больше осунулся, побледнел и совсем ушел в себя. По дому расхаживала баба-ворожейка, распоряжалась челядью, варила зелья, плела из сухих кореньев обереги и развешивала в клетях: гнала вон лихорадку-трясавицу, вцепившуюся в Добромира. Младенец дико верезжал, когда баба поила его зельем. Она зажимала ему ноздри и всовывала рожок дитю в глотку. Потом шептала над ним заговоры, жгла пучки травы.