— О них рассказ вот какой. Родом я из Свейской земли. Отец мой, чье христианское имя Африкан, был родным братом того Хакона, который лет сорок назад приходил на Русь с ледунгом. Это ополчение должно было помочь князю Ярославу в его войне с братом Мстиславом. Здесь, на Руси, Хакона называют Якун Слепой, потому что он был увечен. Но это не мешало ему быть сильным воином. В битве войско Ярослава было разбито, и Хакон со своей дружиной бежал. Вернувшись в Свеаланд, он излил горечь от поражения на мне и моем брате Фрианде, так как наш отец к тому времени умер. Хакон изгнал нас из родового владения и захватил наше наследство. Перед тем как бежать, я успел взять те две вещи, принадлежавшие отцу. Некогда он велел сделать большое распятие в десять локтей величиной и украсил его золотым поясом и венцом. Когда я забирал эти предметы, то услышал голос, исходивший от распятия: «Неси этот пояс и венец на уготованное им место, в церковь Моей Матери, которую создаст преподобный Феодосий». Меня обуял такой страх, что, не помня себя, я с дружиной взошел на корабль и отплыл в Хольмгард, на Русь. Вблизи Эстланда на море поднялась буря, и тогда я в первый раз увидел ту великую церковь и услышал слова, что буду в ней положен, когда умру. Но доныне я не знал, где она будет воздвигнута, пока не услыхал ответа от тебя.

С этими словами варяг вынул из-под плаща пояс, состоявший из толстых золотых пластин и весивший немало, и золотой венец с остроугольными зубцами и вделанными каменьями.

— Этот пояс — мера и основа церкви, — пояснил Симон. — Двадцати мер пояса она должна быть в ширину, тридцати — в длину и в высоту, а с куполами — пятидесяти. Венец нужно повесить над святым жертвенником в алтаре. Я все сказал.

Антоний бережно принял из его рук пояс и венец, поднес их поочередно к губам и промолвил:

— Чадо! Исполнил ты волю Бога, и Господь исполнит обещанное тебе. О сыне же твоем, Георгии, не печалься. В свое время он будет мужем известным среди прочих и славным в делах. Верой и правдой послужит тому же княжьему роду, что и ты.

Пораженный варяг вскочил на ноги, приложившись головой о верх пещеры.

— Что значат твои слова, старче?! — почти гневно произнес он. — Мой сын мертв!

— Не Господь ли силен вернуть его, как вернул тебе дружину? — возразил Антоний. — Твой сын жив, и в недалеком времени ты увидишь его.

Варяг, исступленно мотая головой, зашагал вон из пещеры. Распахнул дверь, сбил с ног монашка и устремился к воротам монастыря. За тыном его ожидала дружина. На телеге стояла дубовая колода, выдолбленная изнутри, с заколоченным верхом. Симон растолкал кметей, сдернул с гроба белую парчу и рухнул на колоду, обняв.

— Что значат твои слова, чернец? — простонал он. По щеке его катилась горькая слеза.

23

С самого дня киевской разбойной гульбы Захарья пребывал в сумрачном духе. Князя выгнали, и жгучая обида словно бы улеглась. Всеславовы волхвы, возымевшие власть над людом, обещали скорое изгнание с Руси половцев. Мавра на сносях дохаживает. А жизнь все равно будто подкосило. Торговля не задавалась. Надо отправляться с обозом в Новгород, а руки опускаются. Последнее серебро в этот обоз вложено. Захарье все блазнилось, что и он пропадет, как корсунские лодьи. Тогда только в кабалу идти к ростовщикам, дерущим лихву. Там и до холопского состояния недалеко.

Он сидел на лавке и выделывал ножиком резные узоры на дереве. Сбоку тихо копала в носу Баска, круглила глаза на неслыханных зверей и птиц, вдруг проступавших под руками отца. За окнами шуршал осенний дождь-плакун, наводил еще больше тоски.

Захарья оторвался от струганья и прислушался.

— Мавра, погляди-ка во дворе. Кажись, принесло кого.

И вправду принесло. Гость создавал столько шуму, что хватило бы на троих. Звучно топал, рыком прочищал горло, гулко исторгал из себя речь, погоняя холопов: кого за конем смотреть, кого — из плаща воду отжать и меч обсушить, кого — мед-пиво на стол ставить. Мавра, едва успевши выбраться в сени, вернулась в горницу.

— Там этот… огромный… — сказала она испуганно и спешно понесла свое чрево в поварню, прихватив за руку Баску.

Захарья отложил рукоделье. Видеть никого постороннего ему не хотелось. Но раз уж гость на дворе, не принять его как от старины положено — срам для хозяев.

— Эй, купец! Подобру ли, поздорову будешь?

Через порог горницы шагнул муж великих размеров. Задел плечами ободверины, низко наклонил голову, чтоб не стукнуть о притолоку. Туловище в обхвате было как бочка, но не от жира, а от силы. Ноги — бычьи окорока, шея мало не шире головы. При том — розовые щеки и светлая прядка на лбу, алая камчатая рубаха с вышивкой. Поверх всего — мыльный дух бани.

— Душило? — квело удивился Захарья.

— Он самый.

— А я слышал, ты…

— Ну да, посидел в порубе, о житье-бытье подумал.