Читаем Нестор-летописец полностью

— Я-то в твердой памяти, князь. Тебе бы самому в себя прийти, душу свою в Божьей бане отмыть. — Антоний вдруг вознес руку на обнаженную голову Изяслава и неожиданно мягко произнес: — Ну ничего, будет у тебя для этого срок.

— Так что нас ждет, поведай, блаженный старче! — попросил Святослав. — Сказал аз, скажи и буки.

— Что ж, скажу без утайки. Ждет вас поражение, — печально проговорил Антоний. — Войско ваше погибнет и расточится. Враги по земле русской разойдутся и рассядутся, не встретив отпора.

— Не будет этого! — сердито воскликнул Святослав. — Не родился еще тот хищный степняк, который завоюет русскую землю!

— Правду ты сказал, князь, — тихо произнес Антоний, опустив голову. Лица его совсем не стало видно из-под клобука — только борода развевалась.

Князья подавленно молчали. Воеводы тяжко задумались. В верхушках деревьев на холме шумел буйный ветер, сбрасывал шишки и ветки.

Антоний поднял руку и осенил всех единым крестом.

— Мир вам, люди Божьи, да пребудет с вами Господь.

Киевский князь словно очнулся, спросил громко и яростно:

— На смерть благословляешь, Антоний?

— Нет, князь, на терпение благословляю. Ступайте с миром.

Старец поклонился и пошел к пещере. Князья и воеводы уходили один за другим, будто кто-то невидимый поочередно, друг за дружкой, пробуждал их от гнетущей задумчивости.

Наконец остался один переяславский боярин Симон, медноволосый варяг с бледной кожей, которую не брало даже полуденное солнце. Посмотрев вслед ушедшим, он вдруг бросился к пещере, распахнул дверцу и, сильно согнувшись, полез внутрь.

— Антоний! Отче Антоний! Где ты?! — взывал он.

Дверца закрылась. Варяг ничего не видел впотьмах и метался от стены к стене с вытянутыми руками. Пещера расширялась, земля под ногами уходила вниз, и через несколько шагов можно было стоять в полный рост.

— Здесь я, — ответил спокойный голос Антония.

— Где? — спросил Симон и тут же увидел монаха — в темноте плыло его светящееся лицо.

Старец взял варяга за руку. Симон вцепился в него и упал на колени.

— Отче! — взмолился боярин. — Не хочу погибать! Убереги твоими молитвами от беды меня и дружину мою! Сын у меня, Георгий, отрок… со мной на рать пойдет. Спаси его, отче!

— О чадо! — вздохнул Антоний, хотя Симон, муж благородный и решительный, давно уже не был чадом. — Многие из вас падут от меча. И когда побежите от врагов, они будут топтать вас копытами коней и наносить вам раны, вы будете тонуть в реке. Ты же спасешься. Когда подойдет твой срок, тебя похоронят в церкви, которую построят здесь… Знаешь ли ты об этом?

Варяг не видел глаз Антония, но чувствовал, что они пронзают его насквозь. Неожиданно он ощутил глубокое спокойствие.

— Ей-богу знаю, — удивленно сказал он. — Я слышал это давным-давно… А Георгий? — спохватился он. — Что будет с ним?

— Я помолюсь о твоем сыне, чадо, — ответил старец. — Иди с Богом.

Симон догадался, что монах перекрестил его. Он поднялся и побрел к выходу. Сердце варяга колола тревога.

…Феодосия уже не было на виду. Захарья сел на телегу и сказал Гуньке:

— Езжай. Да помедленней. Пускай князья подальше ускачут.

Несда устроился рядом с отцом. Когда за ними закрылись монастырские ворота, спросил:

— Какой он, Феодосий?

Захарья долго молчал, прежде чем ответить.

— Этот монах знает больше, чем говорит. Так мне показалось.

— Что он тебе сказал? — Несду мучило любопытство.

— Ничего особенного… О тебе зачем-то спрашивал. Чудной старик. С виду ласковый, а внутри — стальная жердь. Нет, не то… — Захарья подумал. — Внутри у него будто меч без ножен.

Несда удивился. Затем стал размышлять о том, как отец мог увидеть или почувствовать этот меч внутри Феодосия, если был с ним так недолго и сказали-то они, наверное, лишь по нескольку фраз. Тут же ему припомнилась картинка: Захарья сидит на лавке и из обычной деревяшки вырезает чудо-конька со звездой во лбу и аккуратно расчесанной гривой. Или узорит прялку — выводит на ней райских птиц, неведомых зверей — китоврасов, катанье на санях, плясанье девушек. Если талант в руках, значит, и в сердце тоже. А если сердце способно в чурбаке разглядеть живого конька или пускай даже страшного зверя коркодила, оно и в человеке рассмотрит такое, чего другому никогда не увидеть и не понять.

— А кого он этим мечом?.. — вырвалось у Несды.

— Края-то острые, — подумав, сказал Захарья, — себя ими режет. А виду не подает. Чудной…

— Феодосий — святой… — пробормотал Несда.

Что-то в его голосе заставило Захарью пристально посмотреть на сына.

— Ну все, хватит об этом монахе, — резко бросил он. — Кто это с тобой там разговаривал? Из боярских детей?

— Рыжий — то варяг, Георгий. А другой — сын переяславского князя. Этот Владимир — внук византийского кесаря Константина Мономаха!

Несда презирал себя за хвастовство, когда оно случалось, но не мог удержаться. Захарья присвистнул, что делал вообще редко.

— Да сдались нам эти грецкие косари, — вставил слово Гунька, которому опять надоело молчать.

— А ну зашей себе рот веревочкой! — прикрикнул на него Захарья. И сыну: — О чем они с тобой говорили?