Читаем Несовершенное полностью

– Убивать не стану, но мне все равно интересно. Куда вы потом дели этот пистолет?

– Никуда не дела. Она даже сейчас со мной. Я ношу его на спектакли, это мой талисман.

– Вы с ума сошли?

– Не больше, чем положено актрисе. А почему вы так бесцеремонны?

– Вы еще спрашиваете? Вы хоть знаете, что незаконное хранение огнестрельного оружия, тем паче его ношение, являются уголовным преступлением?

– Плевать. Не вижу в этом ничего преступного. Все, что я с ним делаю – кладу в сумочку или вынимаю оттуда.

– Я об этом и говорю! То есть, вы его ни разу не чистили и даже не сняли с боевого взвода?

– Совершенно точно не чистила, а что значит снять с боевого взвода – не знаю.

– Тогда сейчас все уже не так плохо. Он у вас в небоеспособном состоянии.

– Какая мне разница? Я не собираюсь из него стрелять.

– Вы – странная женщина. Вам говорили это когда-нибудь?

– Часто говорили. Я и сама так думаю иногда. Вдруг в голову вступит иногда – зачем тебе все это? Зачем всеми силами добиваться того, от чего нормальные люди бегут? Ответ всякий раз один – я странная женщина. Разве нет?

– Кажется, да. Мы с вами остановились на истории в кабинете Касатонова. Что же, вы вошли с пистолетом, произнесли свою угрозу, и он дал вам деньги?

– Разумеется, нет. Он удобно откинулся на спинку своего кожаного кресла и долго на меня смотрел, не произнося ни слова и никого не вызывая на помощь. Потом он признавался, что моя физиономия выглядела крайне убедительно, и он решил немного со мной поговорить и успокоить. Говорит, если бы я забрызгала его кабинет мозгами, ему пришлось бы искать помещение для нового, а он не хотел тратить время и деньги. Думаю, присутствовать при моем акте высочайшей глупости ему тоже не хотелось.

– И вы начали разговаривать?

– Начали разговаривать.

– С пистолетом у виска?

– Ну, не совсем у виска. Так, болтался в руке. Как будто я не знала, куда его деть.

– Сколько времени вы разговаривали?

– Несколько часов.

– Несколько часов?

– Да, несколько часов. Все время звонили телефоны, Сергей что-то кому-то говорил, но никому не разрешал войти и никак не намекал на мое неадекватное поведение.

– О чем же вы разговаривали несколько часов?

– О жизни.

– О вашей?

– Нет, вообще. О жизни вообще.

– А в каком году все это происходило?

– В девяносто восьмом, осенью.

– Представляю себе яркую картинку: осенью девяносто восьмого года психованная учительница с пистолетом в руке разговаривает о жизни с олигархом в его кабинете.

– Да, очень драматично.

– Я бы сказал, слишком драматургично. Если вставить такой эпизод в повествование, критики скажут: чушь собачья.

– Возможно, это именно она и была.

– Все-таки, о чем именно вы разговаривали? О жизни – это слишком общо. Я думаю, осенью девяносто восьмого у Касатонова и без вас хватало поводов для тяжких дум.

– Я не смогу воспроизвести весь разговор, но я отлично помню впечатление о нем. Кажется, я никогда в жизни не испытывала такой свободы. Плакала, смеялась, размахивала пистолетом и говорила только то, что действительно хотела сказать, а не то, что следовало бы сказать, и не то, что прилично было бы сказать, и не то, что могла бы сказать любая другая тридцатичетырехлетняя женщина.

– О вашей мечте?

– О моей мечте.

– И проняли самого Касатонова до самых печенок? Так не бывает в этой жизни, согласитесь.

– Да, не бывает. Я его не проняла, я его привлекла. Потом он говорил, что до меня ни разу в жизни не встречал человека, так страстно мечтающего об эфемерной ерунде.

– Я думал, люди в основном о ерунде и мечтают.

– В основном – не об эфемерной. И в основном – не так страстно. В общем, это Сергей так говорил, а что он подумал на самом деле, спросите у него.

– Я думаю, ему доводилось встречаться с известными театральными деятелями, мечтавшими примерно о такой же эфемерной ерунде, но с одним важным отличием. Они наверняка хотели театры в Москве. Или в Питере. На худой конец, в областном или республиканском центре. И только вы пришли к Касатонову, чтобы замахнуться на районный масштаб.

– Возможно. И о чем это говорит?

– О совершенном безумии.

Овсиевская отвлеклась от своей тарелки и посмотрела на репортера с удивлением.

– Вы так думаете?

– Нет, простите, я неточно выразился. Я имел в виду не абсолютное безумие, а безумное совершенство.

– Безумное совершенство?

– Да, безумное совершенство. Совершенство, абсолютно лишенное практического смысла.

– Ну, почему. Хоть и на деревне, но я первая. А в Москве была бы десять тысяч первой, или даже сто тысяч первой. На свете много людей с больным самолюбием, и я – одна из них.

– Как вы думаете, почему люди ходят на ваши спектакли?

– Хотят посмотреть на содержанку Касатонова.

– Я знаю нескольких человек, посещающих ваш балаганчик постоянно. Думаете, они никак не могут на вас насмотреться?

– Возможно, есть еще театралы и в наших палестинах.

– Есть. Благодаря вам, Светлана Ивановна. Есть заядлые театралы, а есть такие, которые ходят к вам из престижных соображений.

– Из престижных? Что вы имеете в виду?

– В интеллигентских и околоинтеллигентских кругах ваш театр престижен. Модно обсуждать спектакли, престижно встречаться на них.