– Братцы, – закричал он, – жена велела памперсы для дочки купить, ща через него и сольем.

Моментально распотрошили упаковку «Хаггис», вытащили один, поставили под него кастрюльку, а сверху принялись аккуратно плескать спирт. Когда банка опустела, мужики, радостно потирая руки, подняли отчего-то сильно потяжелевший памперс и обалдели – пусто. Весь напиток впитался внутрь. Обозленные парни принялись выкручивать «Хаггис», но «ковбой» стоял насмерть, из него не выдавилось ни капли. Как и обещала реклама, памперс превратил жидкость в гель. Несчастные работяги разобрали предмет ухода за младенцем на составные части – ничего, кроме слегка влажных внутренностей. Каким образом три литра жидкости ухитрились исчезнуть в небольших бумажных штанишках, оставалось загадкой.

– Во, блин, дает, – только и смог вымолвить Никандров.

– Все из-за тебя, козел, – обозлился Гвоздев.

– Сам козел, – ответил Никандров.

Слово за слово, завязалась драка, в пылу которой, говоря языком протокола, «Гвоздев нанес Никандрову семь ранений колюще-режущим орудием, несовместимых с жизнью и повлекших за собой смерть последнего». Итог «памперсной» эпопеи – один труп и увезенный в СИЗО Гвоздев. Он-то и стал Аркашкиным подзащитным.

– Теперь представляешь, что станет с судейскими, когда они ознакомятся с делом? – спросил грустно Кешка. – Ну, судья, предположим, удержится, а народные заседатели просто сдохнут со смеху!

«Очень смешно, – подумала я, роясь в атласе, – можно просто обхохотаться, убили человека из-за выпивки!»

Глава четырнадцатая

Деревня Горловка располагалась, как и говорила Сюзи, в сорока километрах от Москвы. Я довольно быстро добралась до нужного места по шоссе, потом еще какое-то время «Вольво» подпрыгивал на ухабах проселочной дороги, и передо мной возникла маленькая, узенькая и весьма грязная речка. Единственный мостик представлял собой несколько полусгнивших бревнышек. Нечего было и думать о том, чтобы переехать его на машине. Вдали, на пригорке, виднелись избушки – это и была Горловка.

Вздохнув, я заперла машину и пошла по шаткому сооружению. Гнилые деревяшки угрожающе подрагивали. Интересно, как заезжают в этот населенный пункт местные жители? Ведь привозят же им хлеб, продукты, почту, наконец.

Но, уже оказавшись на окраине деревни, поняла: Горловка брошена или почти брошена. На узенькой улочке стоял с десяток домов – покосившихся и почерневших, окруженных поваленными заборчиками. Избы смотрели на свет выбитыми окнами, двери были нараспашку. Не лаяли собаки, не кричали дети, не кудахтали куры. Только один дом, самый последний, выглядел жилым. Во дворе на веревке моталась пара тряпок, а дверь украшал пудовый ржавый замок. Я потрогала его руками и вздохнула. Может, хозяин здесь, просто поехал за продуктами? Подожду немного, а пока осмотрю окрестности.

Дорога пошла вниз и запетляла в лесу. Я медленно шла по тропинке, вдыхая терпкие осенние запахи. День стоял непривычно теплый и сухой, такие, как правило, выдаются в начале октября. Внезапно ели расступились, и перед глазами предстал двухэтажный заброшенный дом, явно бывшая барская усадьба. Над входной дверью висела вверх ногами вывеска – «Летняя дача детского сада ь 2456».

Все ясно: в советские времена многие детские учреждения вывозили своих воспитанников в Подмосковье. Настоящее спасение для работающих родителей и одиноких матерей. Стоило копейки, и ребенок весь день присмотрен, накормлен и на воздухе. С приходом дикого капитализма институт детского отдыха тихо начал отмирать, и передо мной одна из таких заброшенных дач.

Внутри оказалось несколько просторных комнат, огромный зал, кухня, ванная, но мебели нет, и обои повисли клоками…

Я вышла через заднюю дверь, прошла еще немного берегом реки и наткнулась на кладбище. Безжалостное осеннее солнце освещало заброшенные могилы. Человеку свойственно не думать о смерти, но если уж все равно похоронят, так лучше здесь – в полной тишине, над рекой, под деревьями, где поют птицы…

Я толкнула ржавую калитку и вошла внутрь. Погост делился на две части – в одной несколько замечательных мраморных памятников, в другой – простые деревянные и железные кресты.

Первое надгробие представляло собой фигуру коленопреклоненного ангела. «Гликерия Корзинкина, урожденная Рокотова, 1836–1901 гг., Федор Корзинкин 1829–1900 гг.». Бог мой, это же предки Базиля! Следующая могила принадлежала Михаилу и Варваре Корзинкиным, рядом детские захоронения – младенец Петр и отроковица Анна, в самом углу Дормидонт и Прасковья Корзинкины, скончавшиеся аж в 1856-м и 1861-м годах.