Читаем Непрочитанные письма полностью

— Когда Мальцев свернул шею специализированным управлениям по ремонту, — сказал Богенчук, — какая-либо достоверная информация о режиме скважин просто перестала существовать. Потом ахнули: фонд простаивает! вот в чем дело! надо принять меры! срочно! в пожарном порядке!

— Меры, принимаемые в пожарном порядке, — пробормотал я, — чаще всего и приводят к пожару... Уж простите за каламбур.

— Да уж пожалуйста, — великодушно сказал Богенчук. И спросил: — Так ты виделся в Москве с Андросенко?

— Ага. И с художником договорился. Про клише. Только оно ему не понадобилось...

В начале апреля Володя Андросенко прилетел в Москву, по делам своей новой газеты. И через неделю был утвержден собкором солидного столичного издания в дальний район страны. О том мы и посудачили — территория, которую теперь Андросенке «предстояло освещать», была куда как поболее площади Восточной и Западной Европы, взятых вместе.

— Правильно он сделал, что пошел собкором, — сказал Богенчук. — Здесь бы ему припомнили. Нашли бы способ припомнить.

Не исключено, подумал я. Только дело, какое выбрал сейчас Андросенко, не из легких, да и профессия, в сущности, другая: редактор газеты — это одно, вольный корреспондент — совсем иное. Трудно ему придется. Но тут уж — как можешь, так и сможешь.

— Ты у Альтшулера был? — спросил Богенчук.

— На завтра договорились.

— Вроде отстал от него горком с этой пшеклентной дачей... Замом по науке его утвердили.

— Ну, а дача-то хоть у него была?

— Нет.

— Я помню, Федор Николаевич, — сказал Филимонов, — как вы мне первое задание давали.

— А я что-то подзабыл.

— Между прочим, газета ваша понемногу выправляется, — сказал я. — Медленно, как трава, отравленная химикатами. Но — выправляется. Видать, и на нового редактора ситуация с Андросенко давила. И не только с Андросенко. Но теперь... Недавно я заметку про водные дела прочитал. Очень толково пишет какой-то Неруш.

— Не какой-то, а какая-то, — поправил Богенчук. — И не какая-то, а Наташа.

— Ну, извини.

— Да чего там — пожалуйста.

— И у нас в газете перемены, — сказал Филимонов. — Строже стала газета, критичнее.

— И сильно умнее, — добавил я. — Не знаешь ли ты, Коля, что за умник сочинил у вас произведение под названием «Вахта летит в Заполярье»? Он еще предлагает там доставлять людей с Мыса Каменного не только вертолетами, но и катерами. «Это же рядом, всего-то через губу!» Тьфу! Посидел бы он денек-другой на Мысу Каменном. А точнее говоря, — постоял бы...

— Не знаю, — сказал Филимонов. — Наверное, внештатник.

— Штатник-внештатник... Какая разница? Сколько можно играть в эти летающие игры? Скоро живого места во всей Западной Сибири не останется!

— Две недели назад Витальку Попова убили, — сказал Богенчук. — В аэропорту работал, авиатехником. Пьяный вахтовик ножом пырнул...

— Я не о том, Федя. Разные среди летающих люди. И прок от них Северу немалый. Сиюминутный прок. Но система — система эта летающая! — она не только бесплодна, она разрушительна.

— Я тоже не о том, — сказал Богенчук. — Но Витальки-то больше нет. В Урае после зимы не бывали? — спросил у меня Филимонов.

— Нет. Отсюда собираюсь. Тогда — оттуда сюда. Теперь — наоборот. Три месяца не был... Но сын письма шлет, газеты. Так что кое-что знаю.

— С новыми месторождениями прежняя у них маета.

За окнами царил бесплотный свет. Белая ночь. Торчали на пустыре одинаковые серые столбики, тени они не давали. Свайное поле. Федя поглядел на него и мрачно произнес:

— Город на сваях. Город без корней.

Красивое они выбрали место.

Хотя на первый взгляд ничего особенного — пройдя изгиб реки, дорога брала в сторону, а вдоль берега вела неприметная тропка, вела к невысокому взгорью, на котором редко стояли деревья, — так же отдельно, несоединенно отражались они в тихой, чистой воде. До нас здесь уже бывали — об этом я мог судить по опаленной проплешине в неглубокой ложбинке, но кроме пепла прогоревшего костра не встречались окрест другие, ставшие ныне привычными следы человека: банки-склянки, целлофановые пакеты и прочий мусор цивилизации. Теперь, к сожалению, и в глухой тайге редко найдешь незагаженные места; охотничьи сторожки, готовые дать приют каждому, давно превратились в легенду, миф, — сколько я повидал их, искалеченных бессмысленным топором, раскуроченных куражливыми руками «первопроходимцев», на месте иных из зимовий осталась лишь вбитая в землю зола, и то была лучшая участь — взлететь к небу огнем, и никогда больше не видеть, не чувствовать, как шарят по тебе жадные и холодные руки, как топчут тебя обманчиво мягкие сапоги с затейливым рисунком на подошвах, — здесь, всего в часе езды от Тюмени, было иначе, и пускай случилось такое нечаянно, то был словно привет от скрывшихся навсегда — за поворотом, за излучиной, за горизонтом — прошедших времен.