Но совершенно неожиданно мое веселое возбуждение улетучивается. Ночное освещение ванной комнаты отбрасывает на стены страшные тени, кресло в углу превращается в нечто зловещее. Я напугана и одинока, и в этот момент мне не приходит в голову ничего другого, как взять трубку и позвонить Эндрю. Мне нужно поделиться чудовищными подробностями этой поездки. Я набираю его номер, быстро, прежде чем мое сознание успевает подумать о последствиях.

Он отзывается со второго гудка.

— Алло, — говорит он.

Я в панике. Я не произношу ни слова, вообще ничего, ведь теперь, когда он на линии, я уже не уверена, что эти подробности для него существенны. Конечно же, ему наплевать на то, что я провела ночь в обнимку с душевым шлангом. Мои проблемы его больше не касаются.

— Алло? — снова повторяет он. — Кто это? Я слышу, как вы дышите.

Моя рука ощущает вес телефонной трубки, та становится слишком тяжелой, и я не могу ее удержать. Поэтому кладу ее на рычаг.

Небольшой рецидив старой болезни. Ошибка.

Я говорю себе, что просто хотела услышать его голос. Я говорю себе, что просто хотела услышать его дыхание.

* * *

Я просыпаюсь от пульсирующей боли в висках, расплачиваясь за выпитую текилу. Я вижу, что постель на соседней кровати по-прежнему аккуратно застелена, а на подушке лежит плитка шоколада. Спустившись вниз к завтраку, я обнаруживаю, что Карл и Карисса уже находятся там, просматривая вдвоем «Уолл-стрит джорнал».

— Доброе утро, — говорю я, подсаживаясь к ним.

— Доброе, — отвечает Карл и смотрит на свои часы. — Вы опоздали. Вы должны понимать, что это не отпуск.

— Сейчас еще и восьми нет, — Карисса хлопает его газетой по руке. — Оставьте ее в покое.

— Хм, да, мы с Кариссой уже давно на ногах и работаем. — Карл смотрит на Кариссу, обезоруженный ее игривостью, затем переводит глаза на меня, медленно оглядывая с ног до головы. — Так вот, Эмили, мы с Кариссой обсуждали итоговое судебное ходатайство. Мне неприятно это говорить, но я решил, что вы еще не готовы к такой работе. Мне очень жаль.

При этом Карл выглядит вовсе не расстроенным, а скорее весьма довольным собой. Как кот, все-таки добравшийся до сметаны, точнее, до Кариссиной сметаны.

— А, собственно, почему? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри растет разочарование.

— Потому что писать его буду я, — говорит Карисса, опуская газету вниз. Ее правая рука теперь лежит совсем близко к руке Карла, так близко, что их мизинцы почти соприкасаются.

Она смотрит в мою сторону, и выражение ее лица настолько красноречиво, как будто она говорит вслух: «Для этого мне потребовалось всего лишь взять в рот. Даже глотать не пришлось».

ГЛАВА 10

Иной раз, когда мне не спится, я рисую в уме картины собственных похорон и составляю посмертные хвалебные речи, которые будут там произнесены. В своих фантазиях я практически всегда умираю каким-то трагическим и фатальным образом. Меня сбивает пьяный водитель. Или у меня возникает аневризма головного мозга. Я забочусь, чтобы я не очень страдала и умерла мужественно, с достоинством и в чистом белье. Мне больше нравится думать о похоронах, чем о том, как я буду умирать. Интересно, кто бы ко мне пришел? Кто бы смог превозмочь свой страх перед публичными выступлениями и втащил бы свою задницу на трибуну? А кто бы решил, что у него найдутся дела и поинтереснее, чем вообще приходить сюда? Интересно, будут ли люди плакать и найдется ли в мире хоть один человек, который сдержит слезы из боязни, что потом не сможет их остановить?

Потом я представляю себе дом отца в Коннектикуте и всех своих друзей, собравшихся в моей детской. Они и чувствуют себя сейчас детьми, хотя все они теперь уже, конечно, взрослые. Кто-то достает флягу и пускает ее по кругу. Разогреваясь алкоголем, они проводят время, листая альбомы моих школьных фотографий, которые последние десять лет только собирали на себя пыль. Кто-то из них обращает внимание на снимок, сделанный, когда мне было четырнадцать лет, — химическая завивка, на лице угри, грудь еще только-только намечается, — и смеется, передавая его другим, чтобы они тоже посмотрели.

— Вот чего хотела бы Эмили, — говорит кто-то и делает неопределенный жест в сторону соседней комнаты.

Во время церемонии отец произнес бы блестящую речь, возможно, самую лучшую во всей его карьере, в которой он рассказал бы о своей роли в моей жизни и о том, какая это трагедия — умереть в юности, не успев раскрыть своих возможностей. Я представляю себе, как он при этом использует слово «расточительство», хоть и не знаю, к чему именно. Я уверена, что обязательно была бы неоднократно упомянута Школа права Йельского университета.

Хвастаться своим ребенком почему-то становится уже не вульгарно, когда ребенок этот умер.