— Ну, если ты так говоришь… — По ее тону понятно, что она мне не верит, но прямо сейчас у нее просто нет времени на то, чтобы со мной разбираться. Слышно, как она говорит кому-то из своих коллег: — Сиськи на этом рисунке нужно сделать больше, Марк сказал, что хочет увидеть намек на сосок. Тогда они будут выглядеть более здоровыми.

— Над чем это ты работаешь? — спрашиваю я, радуясь возможности сменить тему.

— Над наклейкой на витамины для детей.

ГЛАВА 5

В течение последующих нескольких дней работа буквально засасывает меня. Карл продолжает давать мне задания по «Синергону», бесконечные, вызывающие оцепенение поручения, а я героически выполняю их, одно за другим. Их монотонность и низкое ритмическое гудение кондиционера не оставляют места для других мыслей. Я каждый день провожу по двадцать часов в своем кабинете, так что глаза мои начинают стекленеть, а в ноги словно вонзаются иголки. Я питаюсь выпадающей из автомата едой, не выходя из своей квадратной ячейки, и оставляю на важных документах крошки и пятна. В юридической фирме такие отметки являются почетными знаками.

Об Эндрю я не думаю. Там, где раньше были мысли и воспоминания о нем, я ощущаю пустоту, белый шум. И в моей квартире тоже, потому что здесь царит подавляющее спокойствие. Коробки с сухими завтраками спрятаны в буфет, сиденье в туалете опущено, подушка Эндрю взбита. Но я редко бываю дома.

Я ухожу рано утром, когда на улицах еще тихо и слышен только шум машин, вывозящих мусорные контейнеры. Немногочисленные прохожие, с которыми я делю пустынные в эти часы кварталы города, идут, понурив головы и высоко подняв воротники. У нас всех виноватый вид. Покинув офис перед рассветом, я еду домой в машине с тонированными стеклами. Я смотрю в окно и невидящими глазами слежу за проплывающими мимо размытыми очертаниями города. Я забираюсь в постель, голова моя слишком отупела, чтобы заметить отсутствие Эндрю, и я засыпаю всего на пару часов, а затем начинаю все сначала.

Я даже получаю какое-то странное удовольствие от того, что у меня мешки под глазами и тело мое разбито из-за отсутствия движения. Я ловлю себя на том, что при встрече с сослуживцами в коридоре по дороге в туалет или обратно произношу такие фразы, как: «В этом месяце я смогу выставить счет почти на триста часов» или «Похоже, что предстоит еще одна бессонная ночь». Как будто подобным мазохизмом можно гордиться. Мне нравится думать, что они испытывают некий благоговейный трепет перед моей преданностью, но я-то знаю, что это не так.

Я убеждаю себя, что наслаждаюсь игрой в большого адвоката в большом городе — работой часами напролет среди постоянно звонящих телефонов и крошек от позавчерашней пиццы на столе. Что мне нравится эта пародия на жизнь.

Но на самом деле я сейчас не чувствую почти вообще ничего. Только тупую боль где-то в конечностях.

— Готова? — говорит Мейсон, который, постучав в мою дверь, теперь потрясенно оглядывается по сторонам. Мой кабинет, обычно довольно аккуратный в разумных пределах, сейчас выглядит как место преступления, которое злоумышленники разнесли в пух и прах, чтобы убийство выглядело случайным. Он наверняка почувствовал и затхлый запах остатков моего вчерашнего обеда, который был еще, возможно, следствием того, что я уже несколько дней не принимала душ; но он слишком вежлив, чтобы высказаться по этому поводу. Мейсон здесь совершенно неуместен со своими аккуратно причесанными и все еще влажными волосами.

— Готова — к чему?

— К ленчу. — Мейсон поправляет манжету своей рубашки, как будто царящая у меня грязь — штука заразная.

— Ой, я не могу. Прости. Я забыла. Слишком много дел. В этом месяце я выставлю счет почти на триста часов, — бормочу я только потому, что это, похоже, единственные слова, которые я могу сейчас сложить в связное предложение.

— Заткнись. Ты говоришь, как Карисса. Сейчас же вытаскивай свою очаровательную задницу из этого кресла. Мы уходим отсюда. И кстати: ты выглядишь и пахнешь, как подарочек, который мне прошлым вечером оставил Рэмбо. — Так зовут бассета Мейсона — сплошные челюсти и слюни. Оказывается, Мейсон не такой уж и вежливый.

— Спасибо.

— Давай. Мы идем к Чарли. И там ты получишь стейк, о котором всегда мечтала.

Он ведет меня к двери, положив руку мне на талию; его движения похожи на его речь: они одновременно и командные, и ленивые. Он из Техаса, и хотя последние лет десять живет севернее линии Мэйсона-Диксона[9], так и не сумел отделаться от этого неспешного и чувственного южного ритма.

Когда он впервые назвал меня на южный манер «дорррогая», я просто растаяла, но теперь уже не обращаю на такие вещи особого внимания. Тем не менее я иногда смотрю на Мейсона, его большие руки и думаю: «Последний ковбой в Нью-Йорке».