Читаем Ненависть полностью

Доктор Лернер просто качает головой в мою сторону и кладет запястья на колени. Похоже, она медитирует. Меня так и подмывает напомнить, что я плачу ей за конкретную помощь мне, а не за попытки достигнуть нирваны.

— Он не слышит меня. Это все равно что разговаривать с каменной стеной.

— А кто сказал, что он обязан вас слышать? Дело тут не в нем, Эмили. Дело в вас. Вы не можете изменить других людей. Изменить можно только себя. Это вам необходимо научиться общаться, — говорит она, как бы выделяя последние слова курсивом, словно составляет подпись под карикатурой для «Нью-Йоркер».

— Угу, — бурчу я намеренно невнятно, намеренно лишая ее удовольствия услышать настоящее слово. Шутка от меня лично.

— Угу, — как попугай повторяет она и самодовольно ухмыляется. Ее взгляд очень красноречив. «Ты не умнее меня».

Хотела бы я так уметь разговаривать глазами, как это делает доктор Лернер. Тогда бы у меня точно не было проблем с общением.

— О’кей, я поняла. Мне нужно быть более откровенной. Но это проще сказать, чем сделать. — Она, конечно, права. Она умнее меня. Поэтому я и отступаю. — Я старалась быть искренней с Эндрю. Действительно старалась. В этом письме я раскрыла все свои карты. А он послал меня. Как трактором переехал.

— Верно, звучит так, будто вы очень старались. В письме. Вы старались.

— Что это значит?

— Вы сами знаете, что это значит. Поэтому расскажите-ка мне, что в действительности происходит? Что мешает вам говорить то, что вы думаете? — спрашивает доктор Лернер, возвращаясь к схеме разговора «доктор — пациент». Я снова рассматриваю ковер, но он по-прежнему выглядит как несколько разных ковриков, сшитых вместе. — Пожалуйста, смотрите на меня, а не в пол. Я хочу понять, что с вами не так, что заставляет вас закрываться.

— Иной раз, когда я пытаюсь что-то произнести, слова просто не выходят из меня. Как будто существует пространство, которое я должна заполнить. Но я не могу.

Доктор Лернер кивает, давая понять, что я еще не совсем рехнулась, несмотря на подобные идеи.

— Но, по-моему, проблема отчасти состоит в том, что я не знаю, что говорить. Иногда я совсем не могу подобрать выражений. Как с Эндрю. Я не могла сказать ему, чего я хочу, потому что я сама этого не знала. Я понимаю, что мне нужно копать глубже и прочее. Но у меня всегда было такое чувство, что там нечего искать. Там просто ничего нет, — говорю я. Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. В комнате висит полная тишина. «Отсюда я и начинаю, — понимаю я во время этой паузы. — Ты начинаешь с тишины и поднимаешь шум. Ты возводишь себя из пустоты. Ты создаешь то, что потом можно найти, из ничего — нечто. Это как питание».

— Вот именно, — говорит доктор Лернер, словно читая мои мысли. — Вот именно.

Мы еще какое-то время сидим молча, но теперь это не настоящая тишина. В моей голове жужжат слова и фразы, и я наполняю ими себя. Это еще не совсем энергия, но уже кое-что. Это начало.

* * *

Я возвращаюсь домой пешком, несмотря на то что температура упала ниже десяти градусов мороза. На улицах пустынно. Манхэттен снова выгрузил все свое содержимое, выдавил его через мосты и туннели или напаковал им самолеты и автомобили, оставив только контур небоскребов на фоне неба в зеркале заднего вида, кучку туристов в забавных одеяниях и пару обслуживающих их барменов. Такое происходит накануне Рождества каждый год. Большинство людей уезжают с Манхэттена «домой», что бы это ни значило, или просто уходят, чтобы находиться хоть где-нибудь, лишь бы не здесь. В результате приглушается звук, как будто отчетливый нью-йоркский шум, полицейские сирены, автомобильные гудки, топот ног, — все это сглаживается, словно на город набросили большое одеяло. Обстановка не совсем умиротворенная, скорее сдержанная.

Поскольку мой отец решил отменить празднование Рождества, у меня даже мысли не возникло навестить в этот день дом, где я выросла. Я все равно уже давно не думаю о нем как о родном, и он у меня ассоциируется с приступами дезориентации. Он уже совершенно другой, потому что внутри все было снесено и перестроено, а содержимое разлетелось по соседям после распродажи утвари. Я абсолютно уверена, что это уже больше не мой дом.