Читаем Ненависть полностью

Наденька писала изъ станицы. Въ самыхъ строкахъ ея письма, казалось, искрился и игралъ ея бодрый и ласковый смѣхъ: — «вотъ и я стала настоящей «жалмеркой». А знаешь ты, Оля, что это такое?.. Это жена казака, ушедшаго на службу и оставшаяся одна въ станицѣ. А на войну когда ушелъ такъ и тѣмъ паче — жалмерка! Тихонъ мой молодчина, отличается. Казаки раненые прiѣзжали, сказывали — съ сотней австрiяковъ атаковалъ, всѣхъ порубилъ и покололъ, никого на разводъ не оставилъ. Къ Георгiевскому кресту представленъ. Привезли мнѣ ментикъ австрiйскiй на бараньемъ мѣху. Ловкiй такой ментикъ и теплый. Буду въ немъ на базы ходить — скотину кормить. Добыча!.. Въ войсковые старшины его производятъ за доблести его. Вотъ и буду я самая настоящая — штабъ-офицерша… Знай нашихъ…».

И по прежнему тетя Надя была вся въ хозяйствѣ. Она писала: — «одно время, какъ всѣ наши поуѣхали на войну пошатнулся мой куренекъ… Боялась и съ хлѣбомъ не управлюсь. Урожай-же былъ отмѣнный. Жатки не поспѣвали. Лошадей у насъ позабрали по мобилизацiи. Одолжались у сосѣдей. Слава тебѣ Господи, по христiански живемъ, Бога не забыли. Молотили на двухъ машинахъ. Птицу запустила. Однако къ Рождеству гуси и индюки вамъ будутъ отличные. Воловъ сдала интендантству. Могла-бы и не сдавать Но больше — изъ патрiотизма. Надо ихъ, страдальцевъ нашихъ какъ ни есть продовольствовать. Гусей въ этомъ году Богъ послалъ преизобильно. Осенью, какъ повалили ко мнѣ со степи, какъ загагакали, ну просто — несосвѣтимая сила!.. Съ рабочими было трудно. Нынче гутарятъ по хутору будто австрiйскихъ плѣнныхъ, которые изъ славянъ, будутъ давать въ наймы. Хорошо это было-бы. Я бы тогда гулевой земли десятинки четыре прiарендовала. Очень я стала жадна до земли. Люблю когда своя родитъ. Сынъ Степанъ меня радуетъ. Совсѣмъ оправился отъ Володиныхъ бредней, въ портупеи произведенъ. Ускоренно кончаетъ юнкерское — скоро въ офицеры попадаетъ и идетъ на войну. Пусть и мужъ, и сынъ у меня за Родину постараются».

Ольга Петровна читала и гордилась. Не посрамили батюшку, отца Петра… Вотъ только Володя? Кто былъ на дѣлѣ Володя отъ нея скрыли. Она считала его дезертиромъ, или, какъ стали говорить — «уклоненцемъ»… Хорошаго мало! Позоромъ онъ ложился на всю ихъ честную семью и потому, когда Гурочка вдругъ заявилъ, что онъ, какъ только кончитъ гимназiю идетъ въ военное училище и на войну, мать не только не протестовала, но заплакала отъ охватившаго ее непонятнаго ей самой волненiя и, прижавъ къ груди, говарила:

— Гурочка, милый!.. За Володю, за Володю!.. Ясный мой соколикъ…

Женя — она въ свою восемнадцатую весну стала прелестной, прищурила громадные голубые глаза и проговорила груднымъ низкимъ музыкальнымъ голосомъ:

— Ты у насъ — герой!

Ни тѣни насмѣшки не было въ словахъ сестры.

Еще былъ военный — Геннадiй Петровичъ, но о томъ, что онъ уже какъ-то вошелъ въ ихъ семью знали только Шура, да Женя, и по молчаливому соглашенiю не говорили объ этомъ никому. Геннадiй Петровичъ написалъ двѣ открытки. Узнали, что и онъ отличался, отбилъ германскiй разъѣздъ, взялъ въ плѣнъ офицера и отобралъ лошадь — «хорошую лошадь, однако, хуже моего Баяна»…

Ну еще-бы!.. Баяна!.. На которомъ Геннадiй Петровичъ джигитовалъ для Жени. Такой другой лошади, по мнѣнiю Жени, не могло быть на свѣтѣ. Потомъ писалъ еще, что онъ въ армiи Самсонова. И изъ газетъ уже знали о катастрофѣ съ армiей Самсонова, и писемъ больше не было.

Женя горячо сжимала руку своей двоюродной сестры и шептала ей:

— Ты не думай, Шурочка… Если онъ «Ужъ въ небѣ — я тамъ его найду»…

Бриллiантами горячихъ слезъ горѣли глаза Жени. Падали слезы на прекрасныя щеки и текли къ подбородку и что-то было такое жалостное, обреченное въ Женѣ, что Шура не выдерживала и крѣпко прижимала къ себѣ сестру.

Судьба!..

Женя съ осени поступила въ консерваторiю. Ей пророчили блестящее будущее. Сцена ей была обезпечена… И эти мечты объ артистической славѣ стирали боль по ушедшемъ Геннадiѣ. Артистка!.. Ар-тис-тка!.. Женя въ умѣ по слогамъ произносила это слово. Сколько въ немъ было колдовской силы, сколько магiи, очарованiя. Кружилась голова. Она шла къ роялю и пѣла, пѣла… Послѣ упражненiй брала ноты и начинала пѣсню Сольвейгъ. Голосъ крѣпъ — страсть слышалась въ немъ. Потомъ слезы. Темнокудрая головка упадала на клавиши. Женя рыдала.