Услышав про поклоны, Тамара заплакала еще горше и опомнилась только тогда, когда Саша уж слишком горячо стал ее целовать.

— Ну тебя! Отстань, Сашок.

Она прогнала его на матрац, легла и постаралась плакать как можно тише. Тамара думала о том, что Рудольф сейчас, конечно, мучится, думая о ней и о том, что она не захотела приехать проститься. Один, наверное, не спит, качает ребенка. От слез у нее болела голова, ломило в висках, в груди щемило. Она не заснула до рассвета, а Сашка сладко посапывал и не слышал, как она плакала.

Рано утром они выехали из Карелина. Было холодно и туманно. В лесу пахло опятами, которые шапками покрывали старые, замшелые пни. С дрожащих осин и берез уже начали падать мелкие пожелтевшие листья. Утро было грустным. Тамара правила лошадью, а Звонов досыпал в тарантасе, накрывшись шинелью. Его голова лежала у нее на коленях. На опухшие глаза девушки нет-нет да и снова навертывались слезы, и она поспешно вытирала их. «Хорошо, что он спит и не видит, как я реву»— думала она, поглядывая на спящего Сашу. На прииск приехали к обеду. За это время Сашка выспался и уже с полдороги начал донимать Тамару ласками. Сперва она защищалась вяло.

— Не видишь, что мне тошно? — сердито и со слезами сказала она, когда он стал очень назойливым. — Неужели ты не можешь подождать? Чего тогда твоя любовь стоит?

Звонов вроде успокоился.

Черепанов со старухой ждали Тамару и Звонова у ворот.

— Проходите, дорогие, садитесь, дорогие, — без конца твердил совсем не похожий на себя Черепанов, и руки его тряслись от волнения.

Черепаниха повалилась Тамаре на грудь и тихо заголосила. «Чего это они? — удивлялась Тамара. — Прошлое лето меня тоже долго дома не было, а они так не встречали». Потом до нее дошло: это они ее замуж отдают! По тому, как смело прошел вперед Сашка, как сел на главное место в углу, под образа, Тамара поняла, что у него со стариками это дело уже решенное. Слезы обиды и горечи снова стали душить ее.

31

Лето давно сменилось дождливой осенью. Дождь сыпал нудный, мелкий, холодный. Рано темнело, и из дома не хотелось выходить.

Лаптев в горнице играл с ребятами. Шестимесячную Люську посадили на стол, и вся семья собралась вокруг. Кто хлопал «ладушки», кто делал «козу рогатую», кто мяукал, кто тявкал. Люська улыбалась и пускала слюни.

Татьяна собиралась уже прогнать всех спать, когда на крыльце кто-то завозился и глухо стукнул в дверь. Теща побежала отворять, и в избу вошел высокий офицер в мокрой шинели.

— Михаил Родионович! — удивленно сказал Лаптев, поднимаясь навстречу гостю.

Хромов отряхивал с шинели крупные дождевые капли и, виновато улыбаясь, топтался у порога.

— Незваный гость, говорят, хуже татарина. Пустите переночевать?

— Да, пожалуйста! Давай сюда шинель, проходи, садись.

Хромов, похудевший и постаревший, сел к столу, на котором все еще восседала Люська.

— Твоя? Уже? — подмигнув Лаптеву, спросил он. — Не теряешься!

Татьяна унесла Люську и подала самовар. Хромов пил чай жадно.

— Вторую неделю по вагонам мотаюсь. Партию пленных переправлял, устал как собака. Запаршивел даже, извините за подробность. Мимо Чиса проезжал, дай, думаю, загляну, как живут… Вы меня извините…

— Да брось ты! — перебил Лаптев. — Кушай, пожалуйста, и рассказывай, как сам живешь.

Хромов помолчал, продолжая пить чай и жевать лепешку. Татьяна стала укладывать ребят спать. За столом остались только хозяин и гость.

— Ты спрашиваешь, как живу? Погано живу, прямо сказать — ни куда не годно! Достало все, морды эти фашистские больше видеть не могу! Одни эсэсовцы, как на подбор! С ними не то что воспитательной работой заниматься, а придушить их хочется. А посмотрел бы, как их кормят! Твоим интернированным того и понюхать не дадут, что мои жрут. А все равно недовольные. Наглые сволочи!

— Да ты поспокойнее, — посоветовал Лаптев, заметив, что у Хромова уже дергается щека.

— Не могу я поспокойнее-то… Рад бы. Место у нас там глухое, народу почти нет, даже поговорить путем не с кем. Веришь, сатанеть начинаю от тоски.

— Ты смотри на все это как на дело временное, — сочувственно отозвался Лаптев.

— Ну, а демобилизуют, тоже не слаще будет. Какая мне на гражданке цена? Пятьсот рублей в зубы, аккурат на три буханки хлеба хватит. Ни специальности у меня хорошей, ни грамотности.

— То и другое приобрести не поздно.

— Да, приобретешь! — Хромов махнул рукой. — Тебе хорошо рассуждать, когда у тебя институт за плечами, а я в армию из чернорабочих попал. Сейчас я все-таки офицер, звание у меня, положение, а демобилизуют — кто я есть? Пришей кобыле хвост, вот кто.

— Ты, я вижу, устал, — Лаптев поднялся. — Ложись, вон жена тебе постелила.

— Спасибо, — хмуро улыбнувшись, поблагодарил Хромов. — Потревожил я вас… — и, заметив, что Лаптев хочет уйти в соседнюю комнату, попросил: — Погоди, посиди со мной маленько. Мне еще сказать хочется…

Лаптев снова сел за стол.

— У тебя, я смотрю, и в семье-то все идет как-то по-другому… А у меня, брат, ерунда. Прошлой осенью принесло мою бабу. И как она, сука, адрес узнала, прах ее побери?

— Постой, — оборвал его Лаптев, — как же ты это о жене?