Читаем Немцы полностью

Когда женщины покинули первый корпус, началась перекличка. Альтман объяснил, что каждый, когда будет названа его фамилия, должен отвечать по-русски «здесь». Кроме того, каждому будет присвоен порядковый номер, который он обязан запомнить и на него откликаться.

— Первый номер — Альтман Иоганн! — вызвал Хромов.

— Здесь, — быстро ответил переводчик.

— Номер второй — Гофман Леопольд!

— Презент! — пробасил немец, но тут же поправился: — Здесь!

— Номер третий — Юрман Иоганн!

— Хир!

— Никаких «хиров»! — оборвал Хромов. — Отвечать всем «здесь».

Процедура переклички явно затянулась. Хромов передал список Лаптеву.

— На, покричи. У меня от этих дурацких фамилий язык уже стал заплетаться. Все какие-то Рихеры, Михеры, блин! Первые сто номеров, марш в баню!

Командование первой ротой принял лейтенант Петухов. Раненный осколком в глаз, он носил черную повязку, закрывавшую пустую глазницу. Немцы сразу же дали ему кличку Одноглазый Лейтенант. В состав первой роты вошло около двухсот человек. Здесь и оказался Штребль со своим приятелем Бером.

Вторую роту, которая досталась младшему лейтенанту Звонову, составляли почти исключительно немцы-крестьяне, многие из которых попали сюда целыми семьями. Все они были одеты в домотканую поношенную одежду: холщовые штаны в обтяжку, с кармашками на бедрах, такие же жилетки поверх бурых от грязи рубах. На некоторых были безрукавые куртки из овчины, мехом книзу, довольно красиво расшитые цветными узорами. На головах — черные островерхие бараньи шапки или самодельные картузики, отороченные мехом. На ногах — сандалии из воловьей кожи, затягивающиеся ремешками и напоминающие русские чуни. Все мужчины были грязны и давно не бриты. Одежда их пахла потом и плохим мылом домашней варки.

Аккуратненький стройный лейтенантик Саша Звонов, оглядев свою роту, аж сплюнул:

— Тьфу, и вонючий же народ! Табак какой-то мерзкий курят!

Третья рота была женская. Ею командовал младший лейтенант Мингалеев, рослый, красивый башкир.

— Ну, фрау, моя хлебнет с тобой горя! — сказал он, оглядывая испуганных, дрожащих немок. — Ну, чаво ты боишься? Ну, чаво? Зверь я, что ли? Сказано: дура-баба!

Крестьянки держались бойчее, некоторые улыбнулись своему лейтенанту. На женщинах и девушках было бесконечное количество цветастых, пестрых юбок, узкие строченые кофты, красивые яркие платки, на ногах — самодельные теплые туфли или веревочные лапотки. Почти вся одежда была из домашнего холста, только платки покупные.

Горожанки держались особняком: модные короткие пальто с подкладными плечами, шелковые чулки, игривые прически, а лица у всех растерянные и глаза полны слез.

Мингалеев усмехнулся и оскалил крупные белые зубы:

— Кончай панихида! Пошел в баню грехи отмывать!

Лейтенант Петухов первым перемыл, накормил и разместил по комнатам свою роту. Когда последний немец был водворен на свое место, Петухов оглядел еще раз все комнаты и, поманив к себе Альтмана, сказал ему усталым голосом:

— Я, камарад, пойду шляфен маленько. Устал я от вас ужасно! Вы-то ночью дрыхли, а нас комбат всю ночь мариновал. Оставайся пока за старшего. Смотри, чтобы не орали, курить ходили на улицу, на пол не сорили. Меня разбудишь часа через два, я буду в красном уголке.

Альтман поспешно поклонился. Петухов ушел в красный уголок, стащил сапоги и улегся на стол, подмостив под голову шинель. Вскоре сюда же явился и Звонов и уснул на составленных стульях.

Только Мингалеев почти до вечера возился со своей женской ротой, топтался около бани и стучал кулаком в окошко.

— Что сандуновская баня здесь устроили? Сколько можно мыть, я спрашиваю? Раз-два, и выходи! Терпенье лопнет, сам зайду, начну тебе парить!

— Что волнуетесь, товарищ младший лейтенант? — спросил вахтер из охраны, здоровенный местный парень, проходя мимо бани с горой наволочек в руках.

— Пять часов стою, баба моется-моется, сколько можно!

Вахтер сложил наволочки, лукаво подмигнул Мингалееву и, вскарабкавшись на завалинку, заглянул в окно.

— Да они юбки свои стирают, товарищ младший лейтенант!

— А, гад паршивый! — зарычал Мингалеев и изо всей силы начал колотить кулаком в дверь. — Выходи, стрелять буду!

Пока женская рота обедала и размещалась, первые две роты уже построили в широком коридоре первого корпуса. Хромов и Лаптев успели побриться, но выглядели заспанно. Петухов и Звонов изредка зевали в кулак.

Штребль стоял крайним в первом ряду на правом фланге. Лицо комбата было видно ему в профиль: у комбата изредка вибрировал мускул на левом виске и нервно шевелились маленькие рыжеватые усы щеточка. Когда воцарилась тишина, Хромов прошелся вдоль строя.

— Как стоите? — строго спросил он, оглядывая немцев. — Убери пузо! — ткнул он Бера. — Я с вами нянчиться не намерен, не маленькие. Ваши, небось, с нашими не нянчились — раз в зубы и разговор короток!

Почти никто не понял ни слова, но немцы стояли, опустив глаза.

— Ну, разъясни им все, Петр Матвеевич, — уже спокойнее обратился Хромов к Лаптеву. — Ишь, фрицы, повесили носы!

Лаптев кашлянул и, подбирая нужные немецкие слова, начал: