Читаем Немцы полностью

— Эбергард, — Пилюс с удовольствием узнал его, словно часто они так гуляли; в углу стоянки повернули и прогуливались теперь вдоль елок, карауливших кинотеатр, умерший от бюджетного финансирования. — Во как получилось… Во мы с тобой отскочили…

Вот тут во, — он показал быстро чиркнувшее движение, легко коснувшееся виска, — прошло… — и перекрестился, — Бог поберег, — и облегченно еще рассмеялся, поозиравшись: никого? никто не видит, что он веселый, хотя плакал только что и молил? — Во попали, да? Не угадаешь — где… — Шел и шел, словно свежеограбленный, но утешенный сохраненным здоровьем. — Я уже утром думал — конец! Тебе, мне… Ноги дрожали. И сердечко прихватило. Как сошлось, а? Кристианыч, вот умная тварь, в предынфарктном в реанимацию залег, у тебя заявление на выход подписано, Хассо вообще: первый раз слышу, какое я отношение к социалке имею?! А я — вот он, поднимитесь, пожалуйста, к префекту, Сергей Васильевич. Не хреново, да? — толкнул Эбергарда локтем. — Префект ка-ак меня… — и запер рот, не полагалось об этом, только затряс головой и шел, ступал, охлаждая себя. — Понимаешь, поверить не могу. Еще бы вот столько, — толщина ногтя, — и — все бы улетели. Рад, небось? Ты понимаешь, что сегодня у нас второй день рождения?!! — Молчание Эбергарда его обижало. — Я же вас всех вытащил! По гроб должны кормить, поить, благодарить. Вылизывать, гладить! А то — стыдно сказать, на чем езжу!

— Что-то с выборами?

— С аукционом твоим! — Пилюса не удивляло неведение Эбергарда, не радовала возможность «поделиться», рассказать, подняться над головами и в себе показать спасителя, не до этого, еще в чаду, одно лишь колотится: жив, спасен. — Те чудаки с конвертом, что мы сняли с аукциона, «Добрые сердца — XXI век»… Они, ООО, оказывается — от Лиды! Обещали нам показать свой ресурс. И показали! — Остановился, зажмурился, заныл, сквозь зубное стискивание: больно, больно, больно. — Префекту с утра навтыкали: аукцион признать недействительным. По обстоятельствам проведения возбудить уголовное дело. Победителей — порвать прокуратурой и УБЭПом… И это всё — за пять копеек! Они шли от Лиды, ты понимаешь?!!!

— А что же они не обозначились?!

— Им это надо?!! Им же ничего не надо, им даже документы аукционные правильно оформлять не надо! Представляться не надо! Предупреждать не надо! Это же не мы! У них и так будет всё!!! — Пилюс откричался, стер с лица какие-то последствия снегопада. — Наверное, кто-то… кому-то… просто… забыл позвонить.

— Зачем Лиде эти копейки… Помойка какая-то. Горячее питание в учреждениях культуры… — Говорил и понимал: не об этом нужно.

— Чуют последние деньки. Всё до крошки выбирают. А может, не себе, — Пилюс опять двинулся, но уже зряче, опомнившись — пора к машине. — Какой-нибудь племяннице троюродного брата хорошего товарища по бизнесу помогает встать на ноги в этом суровом мире. Я, теперь понимаешь, еле-еле, вот так им и вот так, — показал: крот складывает дрожащие от усилия лапки, протискиваясь вслепую от ужаса меж камней. — Зачем уголовные дела? Зачем грязь, мы же семья, контракта не отдали еще, значит, и не подписан, значит, вообще его нет… Аукцион отменяем в связи с ошибками, выявленными при проверке документов победителя… Наверное, целиком моя вина, виноват. Выговор и неполное соответствие — ладно. Кристианыча… Префект сказал: выходит с больничного — заявление на стол. Должен Лиде кровь показать, что ситуацией владеет. Ты завтра по-тихому подписывай обходной и — вали. Победителям своим скажи: пусть переименуются и годик не приходят на городские аукционы, если не хотят отдать всё и остаться должны… И молятся пусть за Пилюса! Всех я спас! Всё, всё. Отскочили и — разбегаемся. Ты-то хоть подкормился… Ну почему я всё время за тобой разгребаю?! — Всё, Пилюс вернулся, вошел в личные берега, и ненависть, и бешенство затопили ему горло. — Да сдохните!!! — Уехал.