Читаем Немезида полностью

Потом кто-то выключил свет, солнце пропало, и она задрожала от холода. И вот в этой-то темноте она вновь проснулась. Словно бы в прошлый раз пробудилась во сне. И она снова принялась считать. Но теперь она считала те места, где не бывала, людей, которых никогда не встречала, не выплаканные ею слезы и не произнесенные до сих пор слова.

– Да, – сказал Харри, – у меня есть вот эта улика. – Он достал лист бумаги и положил его на длинный стол.

Иварссон и Мёллер, одновременно наклонившись, чуть не столкнулись лбами.

– Это еще что? – рявкнул Иварссон. – «Прекрасный день»!

– Так, бумагомарание, – пояснил Харри. – Написано в блокноте в психиатрической лечебнице Гэуста. Мы с Лённ присутствовали при этом и можем засвидетельствовать, что это рука Тронна Гретте.

– Ну и что?

Харри посмотрел на присутствующих. Потом повернулся к ним спиной и медленно подошел к окну:

– А вы видели свои случайные записи, когда писали, думая о чем-то другом? Они многое могут о вас сказать. Поэтому я и взял тогда эту бумажку, подумал, может, в этом и есть какой-то смысл. Поначалу ничего не получалось. Ведь если у тебя только что убили жену, а ты сидишь в закрытом психиатрическом отделении и все время пишешь только «Прекрасный день», то либо ты полный безумец, либо пишешь совсем не то, что думаешь. Но тут я кое-что понял.

Город был бледно-серый, словно усталый старик, но сегодня солнце высветило немногие еще не выцветшие краски. «Точно последняя улыбка перед прощанием», – подумал Харри.

– «Прекрасный день», – продолжил он. – Это не мысль, не комментарий, не утверждение. Это заглавие. Заглавие сочинения, какие пишут школьники в младших классах.

За окном пролетел воробей.

– Тронн Гретте не обдумывал текст, он писал машинально. Так же, как в детстве, когда учился писать новым почерком. Жан Хью, графолог из криминалистической лаборатории, подтвердил, что эти два слова, предсмертная записка и школьные сочинения написаны одной рукой.

Казалось, будто пленку заело и на экране застыл один кадр. Никто не шевельнулся, никто не произнес ни слова, только из коридора доносились размеренные хлопки ксерокса.

Наконец сам Харри, повернувшись к собравшимся, нарушил тишину:

– Судя по настроению присутствующих, нам с Лённ пора съездить за Тронном Гретте и начать долгий-долгий допрос.

– Черт, черт, черт!

Харри старался ровно держать пистолет, но от боли у него кружилась голова, да и порывы ветра мешали сохранять равновесие. Вид крови подействовал на Тронна именно так, как Харри и надеялся, и был миг, когда Харри мог выстрелить, не рискуя задеть Беату. Но он промедлил, и теперь Тронн располагался за Беатой так, что Харри видел лишь часть его головы и плеча. Она похожа, он ясно видел это сейчас, господи, как она похожа! Харри сильно прищурился, чтобы снова поймать их в фокус. Новый порыв ветра был такой силы, что взметнул полы плаща на скамейке. И на мгновение показалось, будто кто-то, одетый в один только пыльник, пробежал по корту. Харри понимал, что надвигается катастрофа и что эти воздушные массы, гонимые стеной дождя, – последнее предупреждение. Вокруг сделалось темно, будто внезапно наступила ночь, две фигуры перед ним слились в одну, и в тот же миг разразился ливень, по земле застучали крупные тяжелые капли.

– Двадцать пять, – сказала Беата неожиданно громким и ясным голосом.

В проблеске света Харри увидел их тени на красном грунте. Раздавшийся в следующее мгновение грохот оглушил его, словно законопатив уши. Одно тело отделилось от другого и плашмя упало на землю.

Харри опустился на колени и услышал свой крик:

– Эллен!

Он увидел, что оставшаяся на ногах фигура развернулась и направилась в его сторону с винтовкой в руках. Харри начал прицеливаться, но стекавшие по лицу струи дождя ослепляли его. Он прищурился и снова прицелился. Он больше ничего не чувствовал, ни боли, ни холода, не ощущал ни печали, ни торжества, совсем ничего. И не было никакого смысла в происходящем, все повторялось, будто в вечной мантре – жизнь, смерть, воскрешение, жизнь, смерть. Он слегка нажал на спусковой крючок и прицелился.

– Беата?! – прошептал Харри.

Она ногой открыла дверцу в заграждении и швырнула винтовку AG-3 Харри.

– Что… произошло?

– Сетесдальская трясучка, – сказала она.

– Сетесдальская трясучка?

– Он просто навзничь рухнул, бедняга. – она показала ему правую руку. Дождь смыл кровь, сочившуюся из двух ранок на костяшках пальцев. – Я ждала только чего-нибудь, что могло бы отвлечь его внимание. А этот раскат грома так его напугал, что он чувств лишился. Да и ты, похоже, тоже.

Они посмотрели на безжизненное тело, лежавшее на левой стороне корта.

– Ты поможешь мне с наручниками, Харри? – Ее светлые волосы налипли на лицо, но она этого не замечала. Она улыбалась.

Харри поднял лицо навстречу дождевым струям и закрыл глаза.

– Боже всемогущий, – пробормотал он, – отпусти эту бедную душу на волю не раньше двенадцатого июля две тысячи двадцать первого. Будь так милостив.

– Харри?

Он открыл глаза:

– Да?

– Если ему выходить на волю в две тысячи двадцать первом, нам следует препроводить его в Управление немедленно.