– Перед самым закрытием, – уточнил Харри. – В точности как сейчас.

– Он бы не застрелил Лённа, если б не считал, что обязан это сделать, – сказал Симон. – Он сделал то, что должен был сделать. Ведь он воин, понимаешь.

– Никаких тебе хихикающих наложниц.

– Чего?

– Да нет, ничего. А где Стефан сейчас, Симон?

– Не знаю.

Харри ждал. Они увидели, как служащий банка запер дверь изнутри. Харри по-прежнему ждал.

– В последний раз он звонил из какого-то шведского города, – сказал Симон. – Из Гётеборга. Это все, чем я могу помочь тебе.

– Да ты не мне помогаешь.

– Я знаю. – Симон вздохнул. – Я знаю.

Харри увидел желтый дом на Вестланнсвейен. В окнах обоих этажей горел свет. Он припарковался, вылез из машины и посмотрел в сторону станции метро. Там они собирались темными вечерами в начале осени. Сигген, Туре, Кристиан, Торкиль, Эйстейн и Харри. Это был постоянный состав команды, воровавшей яблоки в чужих садах. Как правило, они на велосипедах совершали марш-бросок в Нордстранн, где и яблоки были крупнее, и шансов меньше, что местные жители знают их родителей. Сигген первым перелезал через ограду, Эйстейн оставался на стрёме. Харри как самому высокому доставались самые высокие яблони. Но однажды они поленились ехать так далеко и совершили рейд по соседству.

Харри бросил взгляд на фруктовый сад на другой стороне улицы.

Они уже наполнили карманы, как вдруг Харри обнаружил, что на них кто-то смотрит из освещенного окна второго этажа. Смотрит и молчит. Это был Диез.

Харри открыл ворота и подошел к двери. «Йорген и Кристина Лённ» было написано на фарфоровой табличке над двумя кнопками. Харри нажал верхнюю.

Беата отозвалась только на второй звонок.

Она спросила, хочет ли он чаю, но он покачал головой. Она исчезла на кухне, а он сбросил обувь в прихожей.

– А почему на дверной табличке до сих пор сохранилось имя твоего отца? – спросил он, когда она вошла в комнату с одной чашкой в руках. – Чтобы посторонние знали, что в доме есть мужчина?

Она пожала плечами и опустилась в глубокое кресло:

– Да мы об этом даже и не думали. Она там так долго висит, что мы ее уже не замечаем.

– Мм. – Харри сложил руки вместе. – В сущности, я как раз об этом и хотел поговорить.

– О табличке?

– Нет, о дизосмии. Когда не чувствуешь трупного запаха.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вчера стоял у себя в прихожей и читал сообщение. Которое мне прислал убийца Анны. С ним в точности как с вашей табличкой. Чувствовать чувствуешь, а мозгом не воспринимаешь. Это как при дизосмии. Распечатка висела там так долго, что я перестал ее замечать. Так же, как и нашу с Сестренышем фотографию. Когда она исчезла, я почувствовал, что что-то изменилось, но не понял, что именно. И знаешь почему?

Беата покачала головой.

– Потому что у меня не было повода посмотреть на все происшедшее под другим углом зрения. Я видел только то, что предполагал увидеть. Но вчера кое-что произошло. Али рассказал, что в тот вечер видел со спины какую-то женщину у входа в подвал. И до меня дошло: я ведь с самого начала, не отдавая себе в этом отчета, исходил из того, что Анну убил мужчина. А ложное предположение заставляет тебя идти по ложному следу, и ты даже не рассматриваешь другие варианты. Благодаря рассказу Али я посмотрел на этот текст новым взглядом.

Беата сделала брови домиком:

– Ты хочешь сказать, что Анну Бетсен убил не Альф Гуннеруд?

– Ты знаешь, что такое анаграмма? – спросил Харри.

– Перестановка букв для…

– Убийца Анны снова оставил для меня патрин. В данном случае анаграмму. Я увидел это в зеркале. Оказалось, текст подписан женским именем. В зеркальном отражении. Я отослал текст Эуне, а тот связался со специалистом, разбирающимся в когнитивной психологии и языке. Он однажды по одному предложению в письме с угрозами сумел определить пол и возраст автора и даже район, откуда тот родом. На сей раз он заключил, что автору от двадцати до семидесяти лет, а вот пол и место, откуда он родом, определить не смог. Иными словами, не шибко он мне помог. Правда, с одной оговоркой. Он все-таки полагает, что, вероятнее всего, письмо писала женщина. На основании одного-единственного слова. Там написано «ваши полисмены» вместо обычного «вы в полиции» или «ваши полицейские». Он считает, что отправитель подсознательно употребил это английское слово, противопоставив себя мужчинам. Ведь «полисмены» может означать только мужчин.

Харри откинулся на спинку стула.

Беата отставила чашку:

– По правде говоря, не готова сказать, что ты меня убедил, Харри. Какая-то неизвестная женщина в подъезде, кодовое слово, означающее женское имя, если прочитать его с конца, и психолог, полагающий, что Альф Гуннеруд употребил слово, больше свойственное женщинам.

– Мм, – кивнул Харри. – Согласен. Но сначала я собирался рассказать, что навело меня на след. И прежде чем поведать тебе, кто убил Анну, я хотел спросить, не сможешь ли ты помочь мне разыскать кое-кого из пропавших без вести.

– Разумеется. Но почему ты ко мне обращаешься? Разве поиск пропавших входит…

– Да, – грустно улыбнулся Харри. – Поиск пропавших – это твоя забота.

Глава 43

Рамона