Читаем Некроманты полностью

У него сжалось сердце от темного, нестерпимого ужаса, в голове протяжно и басовито ныло, с улиц слышались крики. И громкий скрип, будто гигантскую телегу разбирали на доски посреди городской площади. Именно тогда Кольвер по-настоящему почувствовал, что дом вглядывается в него. Что стены «дышат», то сжимаясь, то разжимаясь. Что в полу образовалась выемка, чтобы упавший никуда не выкатился, когда…

Дом захрипел и одну за другой вытащил из земли сваи. Снаружи он теперь походил на неуклюжего, угловатого деревянного паука, изнутри же Кольверу казалось, будто он оказался в корабельной каюте во время шторма. Упав со стола, жалобно заплакала музыкальная шкатулка. И будто пытаясь укачать ее, дом сделал шаг, другой и понесся прочь от эпицентра землетрясения, прочь от трещин в земле и глыб, катящихся с горных склонов. Побежал в череде таких же, как он, строений – выращенных из детей, ранее неуклюжих, теперь – быстрых и ловких. Они неслись вперед, спасая горожан, их утварь, здоровье и достоинство. И за один такой момент, когда в окнах свистит ветер, а внутри тебя самое ценное, что существует в мире, жизнь человеческая, они без раздумья готовы были отдать все. Особенно вспоминания о неуклюжем бесполезном детстве.

Когда дом остановился и надежно утопил сваи в грунт, Кольвер поднялся на ноги и долго стоял, прижавшись лицом к неровной деревянной свае.

9. Голоса в темноте

«А и нечего рассказывать-то про чужеземца твоего. Когда не бегает по городу, все бумаги пишет. Наверное, лиходей он все же. Или шпиён из заокраинного Юга. Точно, шпиён! У него музыкальная шкатулка есть, она марш наигрывает, когда он ее заводит. А я марша такого не знаю. Не наш марш, точно тебе говорю!»

«Напой. Ну, мелодию эту».

«Я не умею же».

«Представь музыку, как ты ее слышал. Я с тобой ее послушаю, я умею. Ой…»

«Что?»

«Я ее слышала раньше. Точно, она нездешняя, мелодия эта».

«Говорю же – шпиён!»

«Нет-нет. Ее там играют, откуда меня папа привез. У него музыкальная машина была, он часто заводил пружину и нам с мамой слушать давал. Оттуда и мелодия, из детства… «Марш Государевых дружин». Очень старая. Папа был военным, и его предки – тоже».

«А у нас другие были военные песни. Эту я не знаю».

«Конечно, не знаешь. Потому что ваши военные и наши были врагами. Вот и марши у них разные были. Ваши проиграли, а песни до сих пор живут. Солдат уж нет давно, а музыка звучит. Это как с нами…»

«И вовсе не так. Не сочиняй. Ничего общего. Но зато песен ваших никто не помнит, победители! То-то же!»

«Вот видишь, Бойрон, так и выходит: для того, чтобы быть вечно живым, не обязательно выиграть битву…»

«Это не ты придумала. Куда тебе!»

«Точно. Куда мне? Но ведь как верно…»

* * *

«Слышь, Хильма… А ты родителей своих помнишь?»

«Я же говорила – помню. Чего спрашиваешь опять?»

«Стеколко у него на столике стоит. Я тебе не говорил раньше…»

«Что за стеколко?»

«Ну, такое… С картинкой внутри».

«Что на картинке-то, Бойрон?»

«Дама там. Красивая. Молодая, в платье охотничьем, в ботильонах на шнурах по колено, в шляпке… тож с пером, как у блаженного нашего. Волосы такие, знаешь, по пояс, вьются…»

«Темные?!»

«Что – темные?»

«Волосы – темные? Мама?!»

«Чего несешь-то, дурында?! Светлые волосы, светлые».

«Не мама…»

«Нет, конечно. Чудик твой на нее не наглядится. Когда писульки свои пишет, глаз не сводит, улыбается, губами шевелит. Разговаривает вроде, только не слышно ни слова. Люба она ему, не иначе… Ты чего, взревновала, что ли? Ха!»

«Дурак ты, Бойрон. И шутки глупые у тебя. Вообще не понимаю, зачем ты мне про даму в стеколке рассказываешь. К чему мне все это?..»

«Да не в даме дело-то. Дама так, к слову пришлась… Позлить тебя хотел, вот и рассказал».

«Дурак!»

«То-то… А на обороте стеколка у чудика другая картинка. Там господин при парадном мундире и орденах, да с цепями наградными, да с усами, что твои сапожные щетки. И другая дама рядом – вот как ты сказала, с темным волосом, до пояса, да вьются… И ребенок на руках у них. Девочка. Страшненькая, если честно…»

«Ты… Спасибо тебе… Ведь… Я это, Бойрон».

«Ты красивая, Хиль…»

«Глупец, ты меня и в жизни не видел, и после жизни не видел, и я тебя не видела и не увижу никогда!»

«Не вой только. Прошу…»

«Не буду-у… Про мою он душу здесь, Бойрон. Про мою. И с отцом, ой, не зря я его сравнила, и заприметила сразу тоже не зря…»

«Зачем ты ему, Хильма?»

«Вот и я думаю – зачем?»

«Не отдам».

«Что?»

«Ничего. Показалось тебе, дуре».

«Не смей! Слышишь? Не смей ничего ему делать!»

«И не собирался даже. К чему?»

«Даже не думай! Из мыслей выбрось! Не то…»

«Что – не то? Чем напугать хочешь, Хильма? Ты – меня? Нечем пугать-то. Нечем».

«Просто – замолчу. И все».

«Страшно как».

«Навсегда, дурак».

«Слышь, Хильма… Э-эй!»

«Чего тебе?»

«Ничего я ему не сделаю. Чуешь, трясти начинает? Пусть трясет. Даже балкой не прибью, потолком не задавлю. Спасу чужака твоего, если надо. Клянусь. Не молчи только. Прошу».

«Не буду».

«Слава Огню!»

«Слушай, Бойр… Слышишь?»

«Угу».

«Ты не печалься, пожалуйста. Он же уедет. Скоро. Потому что меня не найдет».

«Ну, уедет он, и что? Мне-то что с этого, Хиль?»

«Так я-то – останусь…»