Читаем Некама полностью

— Разрешите мне? — улыбчивый старлей привстал со своего стула, подошел к столу и чуть ли не уселся на его задом, скрестив руки на груди кителя, где красовалась орденская планка («Когда наградить-то успели? — подумал Горчаков. — Молодой же еще. Или это за аресты родина благодарит?»). — Я с тобой, Князь, буду говорить прямо. Ты у нас последний, кто остался из вашей команды, остальных мы взяли. Всех. Как вы ни старались скрыться. Рассказать? — обернулся он к следователю, тот кивнул. — Значит, дружок твой, который тебе ноги мыл — ага, он нам и про это поведал, не удивляйся — Семченко Алексей Петрович, 1915 года рождения, был взят в городе Ачинске, где трудился ни много, ни мало — заместителем директора горно-обогатительного комбината! Продвинулся бравый матросик, забыв главную заповедь преступника — не высовываться, иначе спалишься. Вот он высунулся — и спалился. Курить будешь?

Он протянул Горчакову пачку «Беломора», взяв ее со стола следователя. Тот отрицательно помотал головой.

— Ну и правильно, здоровее будешь. Я тоже не курю. Так вот, второй твой подельник, Яблоков Николай Алексеевич, 1912 года рождения, до сдачи в плен — капитан, командир гаубичной батареи, тоже спалился на ударном труде. Вы там все такие стахановцы были, просто во всем: что насиловать и убивать, что работать на благо родины, понимаешь! Приезжаем его брать — а его карточка на доске почета красуется, одноглазый ударник коммунистического труда.

Глаз Яблокову выбил партизан, которого тот пытался задержать при облаве в лесу. Обложили тогда отряд Петрова, вернее, что от него осталось, загнали в комариное болото на Новгородчине, один партизан — судя по виду, из окруженцев, прибившихся к отряду — убегал, пытаясь скрыться в лесу. Тут-то бывший артиллерист и совершил роковую ошибку: хотел взять живым, понадеявшись на свою сытость и на партизанскую слабость. Догнал, повалил — и тут же получил зверский удар камнем в глаз. Солдатика, конечно, пристрелили, но и глаз спасти не удалось, вытек, пока довезли до госпиталя.

— В общем, старательные вы ребята конечно, — юморил старлей-гбшник. — И такие уверенные в себе, просто диву даешься! Пограничник ваш, Осенев, вроде бы притих, устроился грузчиком в магазине, жил бы себе и жил, если бы с двумя алкашами не поцапался… Психанул, кулаками замахал: «Попались бы вы мне в 43-ем, я бы вас!.. Продали Россию» — ну и прочую вашу муть. Алкаши-то они алкаши — но сознательные, стукнули куда следует. Нервы надо беречь было, грузчик все-таки, не профессор какой.

Старший лейтенант слез со стола, прошелся, разминаясь.

— Но тебя, Князь, конечно же, интересует, на чем ты прокололся? Дружки-то твои понятия не имели, где ты и что ты. И хотели бы сдать, да не могли бы, хотя про твои художества пропели подробные песни, очень подробные. Сдала тебя, Костя Горчаков, Наталья Сергеевна Курикова. Помнишь такую?

Курикова? Наталья? Горчаков пытался вспомнить и не мог.

— Не помнишь? Так я и думал. Ты ее знал, как Нину-радистку. Теперь вспомнил?

Нинка жива? Не может быть! Ее группу выбросили на парашютах на Псковщине, место выброски Абверу было известно заранее, так что туда отправили их команду задержать диверсантов разведупра. Те отстреливались, пока их всех не перебили, а в плен захватили лишь одну девку, радистку. Немцы сразу забрали ее к себе, пытались организовать радиоигру, насмерть перепуганная девушка согласилась, но в ГРУ как-то быстро сообразили, что им гонят «дезу». Нина Абвер больше не интересовала, и ее отдали в ГФП-500, мол, делайте, что хотите.

Понятно, что при таком условии, лучше бы сразу расстреляли. Изобретательные были ребята в «Гехайме фельдполицай», любили покуражиться. Агента из предыдущей группы поставили на четвереньки, Осенев уселся сверху и, покалывая пленного штыком, с гиканьем заставил везти на себе через всю деревню. Потом зарезал, конечно. А тут — девка. Страшно представить, что было бы, если бы она не понравилась командиру. Радистка от ужаса даже не сопротивлялась, хотя, как оказалось, была девушкой. Так ее Князь за собой и таскал, пока не надоела. Хотел отдать ребятам, да тем и местных деревенских баб хватало, а эта уже чуть ли не безумной была, смеялась невпопад, не ела ничего, исхудала до последнего, скинула ребенка, за что была нещадно выпорота и в бессознательном состоянии брошена подыхать. А тут, оказывается, выжила. Да еще и Натальей оказалась.

— Вспомнил! — С удовлетворением отметил гбшник. — И она тебя вспомнила. Когда на съезде передовиков сельского хозяйства увидела. Я ж говорил, не надо было высовываться! А вы прям такие старательные, глаза б мои вас не видели!

Старлей Смирнов вернулся на свой стул под окном.

— Продолжайте, Аркадий Михайлович, извините, что вмешался.

— Ничего, Николай Евгеньевич, все хорошо, заодно и просветили Константина Прокопьевича, что запираться бесполезно, ибо он полностью изобличен показаниями свидетелей. Не так ли?