Потом настал день, когда Рашель в университет не явилась, а на следующее утро Банни получил от нее записку, в которой она сообщала, что старший ее брат Яков, член правого крыла социалистической партии, получил такой удар по голове дубинкой полицейского, что был принесен домой в бессознательном состоянии. И Банни успел уже так далеко уйти от благоразумного правила не принимать близко к сердцу чужих забот, что, прочитав записку Рашель, счел долгом тотчас же отправиться к Мензису. Яков лежал в постели, бледный как полотно, с головой, повязанной, как индийским тюрбаном, полотенцами и бинтами. Мама Мензис с распухшим от слез лицом рыдала и причитала на своем непонятном для Банни языке, а самого Хаима, папы Мензис, нигде не было видно: ему удалось вырваться из-под надзора жены, и он был теперь в стане забастовщиков, свято исполняя свой долг.

На следующий день дорогой в университет Банни прочел на первой странице «Вечернего ревуна» следующую сенсационную новость: «Набег полиции на центр красных».

Он купил газету и прочел, что в это самое утро отряд полиции проник в помещение союза рабочих мастерских готового платья и вывез оттуда целый воз документов, доказывающих, что волнения, имевшие место в городской промышленности, были финансированы революционерами Москвы. Все стоявшие во главе союза были арестованы, и среди них находился Хаим Мензис – «социалист-агитатор», как он сам себя называл.

IX

Опять новая забота для Банни! Так как сам он не знал, как взяться за дело, а его отец был в это время в Парадизе, то он решил отправиться к адвокату мистера Росса, мистеру Долливеру, молодому еще человеку с умными и хитрыми глазами и мягкою речью. Он не чувствовал к красным никакой симпатии, но, как все адвокаты, был готов мужественно перенести все те заботы и хлопоты, которые его богатые клиенты желали взвалить ему на плечи. Он немедленно отправился в полицию и удостоверился в том, что сознавшийся в своей агитаторской деятельности Хаим Мензис находился в тюрьме и на другой день должна была решиться его участь. Будет, разумеется, предоставлено право взять его на поруки, но для этого Банни должен был приготовить порядочную сумму денег. Банни сказал, что ему хотелось бы повидать заключенного, и мистер Долливер, который был знаком с начальником полиции, взялся это устроить.

Он написал записку, и Банни направился к мрачному, грязному, старому зданию, построенному для обслуживания города еще тогда, когда в этом городе было всего пятьдесят тысяч жителей, и продолжавшему обслуживать его и теперь, когда его население дошло уже до миллиона. Начальник полиции оказался здоровенным джентльменом в штатском платье. От него сильно пахло виски. Он предложил Банни сесть, позвал двух детективов и с видимым усилием принялся задавать ряд вопросов, которые должны были выяснить все, что Банни знал о Хаиме Мензисе, о взглядах и идеях этого последнего, а попутно выведать взгляды и идеи и самого Банни. Но Банни достаточно уже присмотрелся ко всему, что творилось на этом свете, а потому ограничился только изложением, сделанным в очень осторожных выражениях, той разницы, какая существовала между правым и левым крылом социалистического движения. Чувствуя, что он не позволит себе проговориться, сказать что-нибудь лишнее, и зная, что он сын миллионера и что посадить его в тюрьму невозможно, – начальник полиции прекратил разговор и велел одному из детективов проводить его к заключенному.

Это дало возможность Банни познакомиться с городской тюрьмой, старым зданием, которое буквально треснуло по всем швам. С полдюжины специальных, следовавших одна за другой комиссий признали его «опасным для жизни», но это не мешало ему продолжать гордо стоять на своем месте, распространяя вокруг себя жестокое зловоние. Вглядевшись пристальнее, вы увидели бы червей, ползавших по его стенам. Заключенные содержались в особого рода помещениях, представлявших собой железные клетки, в каждой из которых содержалось от тридцати до сорока человек. В эти клетки не проникало ни одного луча дневного света, а искусственные лучи были так слабы, что читать при таком освещении было совершенно немыслимо. Город, так курьезно именовавшийся «Ангелом» (энджел – ангел), прилагал, казалось, все старания, чтобы культивировать в своих жертвах самые разнообразные пороки, и с этой целью лишал их возможности заниматься чтением, не разрешал ни прогулок, ни каких бы то ни было развлечений на воздухе, а взамен всего этого позволял заключенным иметь при себе карты, кости и папиросы, и тюремные сторожа поставляли виски и кокаин всем, кто только в состоянии был их оплачивать.