Поздний вечер в деревне Ковылкино

Очень уж рано темнеет осенью в деревне Ковылкино.

Черные дома, крылатые сараи вбирают дневной свет и прячут его на чердак до завтра. Из погребов выползают сумерки, но так они коротки, что не успеешь посумерничать — приходит вечер.

С темнотою тихо становится в деревне. В иных окнах горит свет, а в остальных темно, там уж легли спать, там уже ночь. Сегодня ночь задержалась. Во всей деревне горел свет, хлопали двери, скрипел колодец. Мамаши и хозяйки месили тесто, рубили лук и капусту для пирожков.

Фрол Ноздрачев затеял резать свинью, вынес на двор лампочку в сто свечей, и огромная его тень легла на соседние дома, шевелилась на крышах и стенах ковылкинских сараев.

Мамаша Меринова хлопотала весь вечер, гоняла плотника то в погреб, то на колодец, а Вера крутила мясорубку, готовила начинку для кулебяки. Начинки получался полный таз.

— Дома хозяева? — послышалось с порога.

— Дома, дома! — закричал плотник.

— Здравствуйте, добрый вечер, — говорил Павел Сергеевич, входя в избу. — Не помешал?

— А вот мы с Павлом Сергеичем грибочки попробуем, — обрадовался плотник.

Мамаша отложила пока месить тесто, вытащила кой-какие грибочки, скорей всего волвяночки.

— Вера-то наша прямо герой, — улыбаясь, рассказывал Павел Сергеевич. — О ней только и разговору: Наполеона поймала. Ей премию дадут.

— А мы на ту премию тесу купим, — радовался плотник. — Крышу перекрывать.

— Да что ты сегодня какая вареная! — недовольно сказала Клавдия Ефимовна. — Что молчишь?

Вера улыбнулась Павлу Сергеевичу, но никак не знала, что сказать.

— Где ж ты его поймала?

— Он у Пальмы был.

— Вишь ты, — засмеялся плотник. — К Пальме присуседился.

Взрослые о чем-то смеялись, хвалили грибы, а Вера крутила мясорубку. Плохие мысли лезли ей в голову. Вера гнала их от себя, так гнала, что все выгнала и ни одной мысли в голове не осталось — ни хорошей, ни плохой.

— Надо нам пельмени лепить, — говорил в этот момент слесарь Серпокрылов. — Ты слепишь сто штук, и я сто штук, а тогда и спать ляжем.

— Давай кто быстрей, — сказал дошкольник.

— Давай, — согласился слесарь, стаканом нарезая кружочки из теста.

Дошкольник схватил тестяной кружочек, чайной ложкой положил начинки и мигом скрутил залихватский пельмень.

— Один — ноль!

— Один — один! — возразил слесарь.

Пельмени посыпались как из мешка. Они ложились в ряд на доске, присыпанной мукою. Иные получались кривы, другие великоваты, но все были живые, веселые пельмени, серпокрыловские.

— Отстаешь, отстаешь, — разжигал слесарь. — Э, да у тебя начинка вываливается!

— Ну где же, где? — волновался дошкольник. — Вовсе не вываливается.

В окошко кто-то постучал. Слесарь отодвинул закавказский лимон, выглянул на улицу.

— Вера! — обрадовался он. — Заходи, Вера. Вера вошла в дом, остановилась у двери.

— Помоги ему пельмени лепить, — сказал слесарь. — А то он отстает.

— Ему помоги, — обиженно сказал дошкольник.

Но слесарь лепил пельмени великолепно. Быстро он прикончил свою сотню, понес в погреб на мороз.

— Возьми, — тихо сказала Вера, протягивая дошкольнику мотоциклетную перчатку. — Это тебе.

— Положь на сундук. Руки в тесте.

Вера вздохнула, положила перчатку на сундук.

— Вот и все, — сказала она. — Ничего не осталось от Наполеона. Только перчатка.

Дошкольник хмыкнул, старательно вылепливая особенно какой-то большой и фигурный пельмень. Это хмыканье Вере не понравилось. Кажется, дошкольник ее не понимал. Конечно, он только и думал о полюсе.

— Ты что ж считаешь — я виновата?

Дошкольник искоса глянул на Веру, а после — на перчатку.

— Вовсе он не бежал на полюс, — сказала Вера. — Он у Пальмы был.

— Ну и что?

— Значит, полюс ему не нужен.

— Чепуха. Он забежал попрощаться.

— Это люди прощаются, — сказала Вера и печально покачала головой, — а звери нет. Он же не человек.

— Не человек, а тоже понимает.

— Звери не прощаются.

— Еще как прощаются.

— Что это у тебя пельмень такой кривой получился?

— Да это не пельмень, — ответил дошкольник Серпокрылов, придвигая к Вере странную фигурку из теста.

— Наполеон! — ахнула Вера.

— Видишь, он кланяется тебе, прощается…

— Не знаю прямо, что и делать, — говорил в этот же момент директор Некрасов, — то ли пельмени лепить, то ли кулебяку закручивать. Давай, Катюша, заделаем и то и другое.

Сильными белыми директорскими руками он схватил колобок теста и принялся его разминать. В этот вечер директор Некрасов вылепил полторы сотни пельменей, но и в голову ему не пришло, что директор Губернаторов слепил двести.

Наконец и дошкольник разделался с пельменями, отряхнул руки, примерил мотоциклетную перчатку.

— Значит, я виновата, — сказала Вера.

— Он снова сбежит, — успокаивал ее дошкольник. — Не волнуйся. Теперь его не удержишь.

— За ним знаешь как будут смотреть!

— Сбежит, сбежит…