Читаем Небо остается... полностью

— Не н-надо было приходить, — сказал Максим, сам ужасаясь сказанному, и снова отвернулся к стене, чтобы она не видела ожог на щеке. — С-спасибо, н-но не надо!

В палату вошла сестра Тина, сердито сказала Лине:

— Девушка! Васильцову сейчас не до свиданий…

Может быть, это и так, но все же Максиму Ивановичу заступиться бы, а он молчал. Подобное поведение так не походило на него. Лиля думала рассказать об отце, Леве. Но ему хотелось, чтобы она поскорей исчезла…

Только закрылась дверь за Лилей, как Дора сказала неискренним голосом:

Какая симпатичная девушка.

— П-прекрасный человек, — ответил Максим, продолжая лежать лицом к стене.

…Мела вьюга. Лиля шла, как с похорон. Она ему совершенно не нужна… назойливая девчонка из далекой, прошлой жизни. И только.

Глупая, а чего же ты ждала?

Больше она не станет унижаться… Мог бы написать ей и после, освобождения Ростова. Значит, это ему не надо. А она-то нафантазировала… Встретил, как чужого человека… Она не собирается никому навязывать себя.

Как только вошла в дом, мама начала расспрашивать:

— Ну, как себя чувствует Максим Иванович? Небось, обрадовался?

— Ему не до меня, — скупо ответила она.

…После ухода Лили Максим стал винить себя, что держался с ней так отчужденно. Придумал какую-то жалостливую брезгливость. Да это мнительность сознания, омраченного болью. Скорее всего ничего похожего и не было.

Лиля очень повзрослела… Как мог он подобным образом вести себя? Может быть, отстранял память о школе, понимая, что возврата к ней нет? Но при чем тут Лиля? Обидел человека…

Он неудачник в личной жизни. Не зря сбежала от него жена. И мамочка уводит свою Доротею. Очень нужна ему эта кукла. Лиля в миллион раз лучше…

Максим сейчас впервые увидел не лупоглазика Лилю, а красивую девушку. Ведь это она писала ему письма в армию и вот нашла в госпитале. А он оттолкнул… За что?

Максим пытался найти себе оправдание и не мог. Невыносимо жгло у виска. Мучительно чесалась рана под гипсом, разболелось сердце. После нового укола наркотика Максим впал в забытье. Ему привиделся Лилин класс. Вот она выходит к доске отвечать… Может быть, это десятый… Нет, никогда никакого класса не будет…

Когда ему станет лучше, он напишет Лиле письмо, извинится за свое дикое поведение… Она должна понять…

Дней через пять после прихода Лили в девятнадцатой палате появился Константин Прокопьевич Костромин. Он походил на подростка с вытянутым вперед лицом. Халат на профессоре почти достигал пола.

— Ну, как дела, величайший? — была его первая фраза.

Васильцов несказанно обрадовался этому появлению, сел на кровати.

— Здравствуйте, Константин Прокопьевич. Почему величайший?

— Так латинисты толкуют ваше имя. Надо поддержать репутацию имени.

Максим, помрачнев, приподнял покалеченную руку:

— Поддержишь.

Васильцов еще в студенческие годы полюбил своего профессора. Ему нравились экспромты Константина Прокопьевича на лекциях, он никогда не был привязан к конспекту. Нравились те минуты озарения у доски, когда Костромин вдруг увлеченно устремлялся по новому пути.

Он всегда будоражил студенческие умы, вовлекал их в поиск. Мог процитировать поэтическую строку, монолог из Корнеля, утверждал, что в математике, как в музыке, есть свои ритмы — только надо их уловить. Рассматривая скульптуру, говорил о способности таланта отсекать все лишнее для выявления красоты. Приводил слова Фрэнсиса Бэкона: «Наука часто смотрит на мир взглядом, затуманенным всеми человеческими страстями».

И призывал отвергать догмы, предвзятости, личные пристрастия, самолюбие, давление авторитетов.

«Мир очень разен, — говорил он, — одному нравится „Поклонение пастухов“ Эль Греко, другому — „Женщина в белом“ Пабло Пикассо. Прелесть искусства в том, что оно вызывает разнообразные оценки. Привлекательность математики в её однозначности, но это не снимает разнообразия стилей, своего, я бы посмел употребить слово, изящества, метода исполнения, шарма, своей неповторимости у математиков разных школ. Надо создавать подкупающий пейзаж наполненных красками формул… Только профан может отрицать чувство математической красоты, не отличать ее от грубой, топорной работы».

Студенты знали, что их профессор щедр в своих идеях, неспроста призывал «распознавать глубины связей, упрощать основания, проникая в существо вещей». К тому же — и это тоже привлекало к нему молодых — Костромин не терпел хвастовства, громких речей, надменности, а к студентам относился уважительно, называл на «вы», часто по имени-отчеству. Если студент на экзамене отвечал неудачно, он никогда не унижал, как некоторые: «Лодырничал! Иди — дозревай!» — а вежливо, даже сочувственно говорил: «У вас, очевидно, не хватило времени. Может быть, вы болели? Найдите вот эту книгу… Что не поймете, не стесняйтесь спросить у меня. Как только почувствуете, что подготовились, приходите сдавать с другой группой…»

— Вы, полагаю, помните, — сказал Костромин сейчас, — поразительную историю двадцатилетнего Эвариста Галуа, убитого политическими недругами, но успевшего создать теорию групп?